Пищевая цепочка

Мы часто принимаем случайность за судьбу, симпатию за любовь, а обычное пищеварение за зов сердца. Особенно когда очень хочется, чтобы кто-то, наконец, полюбил. Просто так. Бескорыстно. Навсегда.

Вот и Альберту тоже так хотелось.

Он работал в банке, жил один, друзья разъехались, женщины приходили и уходили, оставляя после себя зубные щётки и чувство лёгкой недосказанности. К тридцати годам Альберт смирился. Решил, что любовь — это роскошь, а роскошь ему не по карману.

Он уже морально готовился к старости с библиотечными книгами и подогретыми вчерашними макаронами.

И тут появился варан. В подарок от приятеля из отдела логистики. Тот самый случай, когда человек не знает, что дарить, и дарит то, от чего сам хочет избавиться.

Колян явился с коробкой, из которой доносилось шипение, вручил её имениннику и сказал сакраментальное: «Держи, для интерьера».

Про интерьеры Колян имел представление своеобразное. В его собственной квартире, например, интерьер составляли кресло-груша и коллекция пустых бутылок.

Варан поселился в углу комнаты. Ел мясо, пил воду, грелся под лампой и напоминал музейный экспонат эпохи мезозоя. Альберт проходил мимо, кидал еду, менял воду. Кормёжка происходила механически, уборка — по графику. Существование текло параллельно, линии не пересекались. Варан отвечал взаимным равнодушием. Жили, не мешая.

Однажды вечером варан цапнул Альберта за палец. Мужчина вскипел, замахнулся, готовый свернуть эту чешуйчатую шею, но замер. Варан смотрел на него снизу вверх. Взгляд был такой, знаете, щемящий. Преданный. Собаки так смотрят, когда провинились и просят прощения. Альберт опустил руку.

Дальше началось необъяснимое. Варан вылез из террариума и пополз за хозяином. На кухню, в туалет, к телевизору. Сидел у ног, заглядывал в глаза, тёрся мордой о тапки.

Альберт сначала раздражался, потом привык, потом растрогался. Тридцать лет на свете, а такое внимание — впервые. Женщины уходили, друзья пропадали, а варан — вот он, рядом, преданный, любящий, не спит ночами, сторожит сон хозяина.

Ночью Альберт просыпался — варан сидел на подушке и смотрел. В темноте глаза блестели, как две маленькие лампочки. Грустно так смотрел, проникновенно. Альберт засыпал с улыбкой.

Палец тем временем распух. Сначала немного, потом сильнее. Альберт думал — царапина загноилась, бывает. Варан же рядом, переживает, лижет опухоль, пытается помочь.

Забота.

На третьи сутки Альберт собрался. Взял варана в охапку, поехал в ветклинику. Врач, пожилой, усталый, посмотрел на палец, посмотрел на варана, полистал справочник.

— Яд, — сказал он. — У этих варанов яд слабый, но коварный. Жертву кусают и потом преследуют. Ждут. Могут сутки ходить, двое, трое. Смотрят в глаза, ждут, когда яд подействует. То, что вы приняли за любовь, молодой человек, было гастрономическим интересом. Он ждал, когда вы помрёте.

Альберт сидел и молчал. Варан в переноске тоже сидел и молчал. Взгляд у варана остался прежним — преданным, печальным, бездонным. Никакого смущения.

— Лечите палец, — сказал врач. — А ящерицу эту... ну, кормите вовремя. Чтоб не думала о вас в категориях обеда.

Дома Альберт поставил переноску на пол. Варан смотрел сквозь решетку.

— Значит, ждёшь, когда сдохну? — сказал Альберт.

Варан моргнул.

— Понятно.

Он разогрел ужин, включил телевизор. Варан сидел в переноске и смотрел. Взгляд был прежним.

Только теперь они оба знали правду. И в этой правде было что-то даже удобное. Потому что с вараном хотя бы всё ясно. Он не притворяется. Он просто ждёт.

А ждать, как выяснилось, можно долго. Яд-то слабый.

© Ольга Sеребр_ова