«Кому холера, а кому — мать родная. Мне — мать» — вирусолог Виктор Малеев

иктор Малеев — человек, видевший чуму, холеру и Эболу, боровшийся с этими инфекциями, придумывая уникальные растворы, которые так и не получили его имя, — рассказал «Москвич Mag» всю правду об эпидемиях, изобретении регидрона, месте политики в медицине и о том, как благодаря сибирской язве побывал в Белом доме.

Виктор Васильевич, почему вы, став живой легендой, так и не написали мемуары?

Книг я написал много, но по специальности. А мемуары не стал писать, потому что сначала считал неэтичным садиться за автобиографию, пока свою не напишет мой шеф — Валентин Иванович Покровский (эпидемиолог и инфекционист, президент РАМН. — «Москвич Mag»). Он долго не писал, а потом лишь его сын издал биографию посмертно.

Интересно, что когда он еще при жизни взялся за книгу, будучи уже пожилым человеком, и пришел ко мне, я поинтересовался у Валентина Ивановича, как поживают его мемуары. Он засмеялся: «Я выяснил, что я это уже когда-то писал, а сейчас переписываю заново». Я спросил: «Наверное, второй раз получилось лучше?» «Хуже!» — ответил мне Покровский. Примерно такая же ситуация со мной. Конечно, что-то я вспоминаю в семье, но, может быть, это личное — важное для детей и внучки. А нужно ли это другим людям? Я смотрю на то, как все пишут огромные книги, а никто их не читает. Был известный академик, некогда директор Федерального института, он пришел к Покровскому с толстой книгой о своей жизни, а Валентин Иванович мне потом сказал: «Слушай, так тяжело читается, вряд ли кому будет это интересно».

Но все-таки давайте говорить о вас. Вы приняли решение стать врачом и заниматься инфекциями. Романтика привлекла?

Все дело в том, что, приехав в Среднюю Азию маленьким ребенком, еще в поезде, как рассказывала мама, я заразился корью. Моя мама, кстати, была малограмотной: она не могла толком ни читать, ни писать. Отец погиб в 1942 году на фронте. И многие до сих пор удивляются, как я в таких условиях, да еще и будучи мальчиком из Андижана, смог чего-то достичь в Москве и даже стать академиком. Хотя я никогда и не планировал быть ученым! Я был вполне удовлетворен возможностью быть квалифицированным востребованным врачом.

Романтика: вся деревня приходит к тебе. Тогда нигде не было действующих церквей, и даже в Московской области к доктору ходили как к священнику. Пришла женщина, рассказывает, что муж пьет, сын гуляет — я все это слушаю, чтобы понять, почему она болеет. Сама медицина — это романтическая специальность. Ты по-настоящему любишь людей, хочешь им помочь. А инфекция — это еще большая романтика. Когда мы поступали в Средней Азии в Андижанский медицинский институт, то, готовясь к профессии, читали «Попрыгунью» Чехова про доктора Дымова, который отсасывал у ребенка дифтерийные пленки, Вересаева, книжку Георгия Шилина «Прокаженные»… Узнавая все это, мы были в восторге, что пришли в специальность, верили, что все победим. Сейчас это кажется романтически наивным, но тогда мы на самом деле так думали.

Потом, в силу разных обстоятельств, из Андижана я попал в Москву. Но поскольку в Средней Азии оставались мои мама и сестра, то как только что-то случалось, я сразу соглашался на командировки туда — институт оплачивал дорогу. И вот однажды я оказался в Каракалпакии — в автономной республике Узбекистан, где разлилась Амударья. Там есть известный лепрозорий, где лечат людей с проказой. И мне сказали, что в нем работает парень, с которым мы вместе учились в институте, Владимир Идунов. При встрече он был на меня обижен: «Сволочи, вы все поехали в Москву! А мы же все вместе клялись, что поможем прокаженным. И где вы теперь? Я сюда приехал, работаю много лет с больными страшной инфекцией, здесь очень тяжелый климат, трудности с водой, семья страдает… Но я клялся», — вот какие люди были и до сих пор сохранились.

Как начались ваши отношения с холерой?

Всегда повторяю: кому холера, а кому — мать родная. Мне — мать, потому что я принципиально решил проблему лечения этой ранее грозной инфекции, оказал помощь, вероятно, нескольким тысячам больных и на основе изучения этого опыта разработал и наладил производство инновационных полиионных растворов для борьбы с обезвоживанием.

Работа у меня не шла, ведь заболеваемости холерой в СССР тогда не было. И мы с моим вторым учителем, Владиславом Васильевичем Булычевым, решили, что нужно сделать хоть какую-то модель вероятного больного. Смерть от холеры возникает в результате сильного и быстрого обезвоживания организма. А тогда, в 1969 году, в Москве только появились сауны, где спортсмены сгоняли с себя жидкость, чтобы похудеть. И мы захотели посмотреть, как у этих людей будет с плотностью крови и другими показателями, которые нужны при диагностировании холеры. На «Войковской» был стадион «Наука», где, днюя и ночуя, я обследовал этих спортсменов. Даже в «Правде» и в «Советской медицине» вышли тогда статьи.

И вдруг холера свалилась на меня как манна небесная. Кстати, за работу в очагах холеры медикам платили больше, чем за другие инфекции. Начались зарубежные командировки… Но первый раз с холерой я познакомился в Астрахани. Там у меня была больная, в которую я ввел 120 литров разработанного мною раствора в течение пяти суток. Можете себе представить тяжесть холеры, если больная только с испражнениями и рвотными массами потеряла более 70 литров измеряемой жидкости? Тогда я придумал один из своих первых растворов: надо было создать что-то такое, что не совсем совпадало бы с тем, что нашел Филлипс, поскольку были отличия и особенности водно-солевого баланса жителей Бангладеш и СССР.

В Советском Союзе серьезно относились к эпидемиям: когда мы приехали в Астрахань, с нами даже была заместитель председателя Совета Министров России. А когда у меня лопнул носик пламенного фотометра, то второй секретарь обкома партии персонально для меня, чтобы восстановить этот датчик, поднял на уши всех стеклодувов.

Я уже придумал свой первый раствор, но, чтобы добиться его производства, мне пришлось помогать писать две кандидатские диссертации фармацевтам, которые в свою очередь помогли с оформлением документов на производственный выпуск. В последующем я расширил объем исследований: измерял содержание жидкостей в разных секторах организма. Есть вода клеточная, внеклеточная, сосудистая — об этом в итоге и написана моя докторская диссертация, в которой анализировалась не только холера, но и другие инфекции, где теряется много воды — холероподобные синдромы. Ведь у многих людей кишечная инфекция протекает так, что ее не отличишь от холеры.

Позднее пришлось разрабатывать препарат для легких форм: если человек еще способен пить, то надо найти оптимальный рецепт, чтобы восполнить жидкость без внутривенных вливаний. Так и был создан лекарственный препарат, который продается под названием регидрон. Как создал? Все это шло экспериментально. Мы и на кроличьей кишке делали эксперимент — смотрели, как этот раствор всасывается. Растворы, применявшиеся в странах Азии и Африки, не подходили, мне нужно было найти что-то для нас. Всемирная организация здравоохранения сделала простой раствор — примитивный, для всего мира. Позже, когда я преподавал программу по борьбе с диареями у детей в странах СНГ, создавал центры регидратации в республиках и читал лекции, то в источниках, на слайдах, рекомендованных ВОЗ, как правило, были черные дети. Наши врачи, слушавшие лекции, возмущались: «Что вы этих демонстрируете — наших покажете?»

Почему-то русские люди стараются не афишировать то, что делают — если ты спасаешь детей, то зачем об этом кричать? Поэтому раствор регидрон живет без моей фамилии. Есть и другие предложенные мной растворы: дисоль, ацесоль, хлосоль. Получить тогда авторское свидетельство простому младшему сотруднику без соавторства с многочисленным начальством было не реально. Я же не только подтвердил свои права рядом публикаций, но также знаю, как и где начиналось производство. Самое интересное, что эти лекарства все равно останутся и после меня: таблетки уходят и приходят, а мои растворы вечны — больше потери жидкости организмом физиологически полноценно замещать нечем. Конечно, в этом плане есть гордость, что после меня что-то останется. Пусть и без моей фамилии, но растворы будут. Это хорошо и важно.

Но вернемся к холере. После Астрахани, куда я был направлен в октябре, в декабре случилась моя первая заграничная поездка-командировка — в Сомали. Там тогда находились наши военные советники. В это время, в декабре 1970 года, Эфиопия воевала с Сомали. Вдруг в этой стране умер от холеры наш генерал, главный военный советник… Кстати, жил он рядом с Сиадом Барре, который когда-то учился у нас, в СССР, а потом стал президентом Сомали. Болели и другие наши люди. Правительство Сомали сказало, что мы сами откуда-то занесли холеру — они же здесь ни при чем. Надо было что-то делать — решили командировать инфекционистов, в том числе и меня.

Хронической холеры не бывает: если выжил, то навсегда.

В то время я жил в сельской местности и в отличие от москвичей даже не имел достаточного времени для сбора летних вещей и транспорта до аэропорта. В результате на самолет я опоздал. А в то время опоздать на заграничный самолет означало конец зарубежной карьеры — больше никогда не выпустят из Союза. Но через неделю вопреки всем правилам меня все-таки пустили на следующий самолет. Все время мне говорили: «Ты данные не дал — не будем тебя ставить консультантом в четвертое управление». Но ничего, поставили.

Так вот, прилетаю в конечном итоге в Сомали, человек сто офицеров больны холерой, никто не знает, что делать. Посольство покупает пригородную виллу, где я организую стационар: ухаживаю за больными, кормлю их, ем с ними чуть ли не из одной чашки — посуды не было, ее для дезинфекции обжигали на солнце. Я должен был делать все сам: и кормить, и истории писать — потом, правда, еще одного доктора дали. Так мы выхаживали этих ребят.

Вообще холера — уникальная инфекция: поднимаешь людей на ноги прямо на ходу — вводишь горячий раствор, и сморщенные складки на коже расправляются. В Бангладеш был очень интересный госпиталь: внутри — круглый зал, пол от стен сползает вниз, на циновках лежат больные, испражнения стекают куда-то на поддон, бегают сестры, вешают на крюки, приделанные к стенам, большие бутылки с растворами, которые внутривенно вливаются больным, находящимся полусидя-полулежа. Капельница прокапала, сестра подняла холерного, если больной не падает, то она дает ему таблетку, он уходит — все, выздоровел. Хронической холеры не бывает: если выжил, то навсегда. Что вообще происходит во время холеры? Пораженный холерным токсином организм, чтобы выжить, пытается путем повышенной секреции избавиться и от токсина, и от вибриона (бактерии) за счет чрезмерного объема выделяемой жидкости, результатом чего является стремительное развитие обезвоживания. Происходит это настолько быстро, что не успевает потеряться клеточная вода, только те шесть-восемь литров в просвете желудочно-кишечного тракта. Если удалось быстро восполнить потери жидкости, то клетки целы.

Как связана политика с инфекциями?

Инфекция всегда была политизирована. Считается, что если в стране есть какая-то инфекция, то государство плохое, недоразвитое. Хотя в Йемене мне, воспитанному в Советском Союзе, заявили: «Ты что, с ума сошел нас от глистов лечить? У нас король с глистами!» Это их достижение.

Всемирная организация здравоохранения дошла до того, что в 1960-е годы говорила о полной ликвидации инфекций. У нас тоже была своя, советская, программа. И сейчас ВОЗ к 2030 году обещает ликвидировать туберкулез, после — СПИД и гепатит. Ведь принято считать, что в развитых странах инфекций быть не должно, а если они есть, то страна только развивающаяся.

Во всем мире есть, были и будут внутрибольничные инфекции, но Советский Союз этого не признавал: в больнице не может быть инфекций, ведь там лечат: в Америке, в Швеции — да, но у нас — нет. В СССР даже поначалу не признавали СПИД, потому что первым его нашли у гомосексуалов. Тогда заместителем министра здравоохранения СССР и главным санитарным врачом был Петр Николаевич Бургасов, он громко сказал: «Это болезнь гомосексуалистов, а у нас их нет, значит, и болезни тоже нет».

Было облысение детей в Черновцах — выброс свинца. Очень много болезней, которые не являются инфекциями и даже не связаны с ними. Например, такая международная ситуация: вдруг на Кубе ослепли 50 тысяч человек, у них одновременно начались нейропатии вплоть до периферических параличей. Никто не знает, что за причина и что надо делать. Предполагали прионную инфекцию (болезнь с очень длительным инкубационным периодом, которая поражает мозг. — «Москвич Mag»). Мне во главе группы российских специалистов на протяжении более месяца пришлось участвовать в расследовании и доказывать, что инфекция здесь ни при чем. Все заключалось в продовольственном дефиците и особенно в недостатке витаминов и микроэлементов в продуктах питания в условиях экономической блокады Кубы в начале 1990-х годов.

Зато потом я выступал в Америке в комиссии Белого дома — согласился на это, чтобы заявить: чрезвычайные ситуации — не всегда инфекции. Меня позвали туда в 2001 году, когда начались рассылки писем с сибирской язвой — я когда-то и этой инфекцией занимался. У меня был интересный опыт того, что я также видел на Кубе, о нем и подготовил для американцев слайды на рамках для аппарата «Свет», куда их нужно было вставлять — еще не было флешек. Но у меня не было с собой самого аппарата, и мне в Белом доме в Америке нашли старый «Свет», чтобы я смог все показать. После этого шеф мне все время говорил, что я вру: «Путин не был в Белом доме, а ты был». Но что я могу сделать? Я что, виноват? Я даже тогда и не думал, что когда-нибудь увижу Америку.

А с политикой все всегда связано… Шеф в отпуске, мне звонят из больницы Управления делами Президента, рассказывают, что у них там случай чумы. Еще был Советский Союз, и ЦК решил пригласить отдохнуть в кремлевском санатории в Ялте коммунистов-вьетнамцев. С ними приехал один старый вьетнамский партизан-коммунист, которого поселили в гостиницу «Варшавская» напротив французского посольства, чтобы предварительно провести обследования: снять кардиограмму, сделать анализ крови — заполнить санаторную карту перед поездкой. Вдруг у него повышается температура, кашель, падает давление, и его помещают не в санаторий, а в больницу при Управлении делами президента. А доктор, которая там работала, когда-то в Астрахани видела чуму — редкую у нас на территории болезнь, поэтому она запросто смогла диагностировать ее у вьетнамца. До этого я работал во Вьетнаме в эндемичных районах чумы: видел, как жили в землянках партизаны, ели крыс… У них 90% населения, как у нас болеют гриппом, ходят с чумными бубонами — у всех определялись увеличенные лимфоузлы.

А как же тогда заниматься медициной, если она настолько зависит от политических решений, которые вынуждают тебя врать?

Самому врать на работе поменьше и делать свое дело как можно честнее.

Какие основные ошибки были допущены в ситуации с коронавирусом?

Не страшно ли вам без Покровского?

Нет, я же официально ни за что не отвечаю, у меня есть только желание не опозорить институт, своих учеников и память о Валентине Ивановиче. Хотя ситуация, конечно, своеобразная: у нас в РАМН только два академика по специальности «инфекционные болезни»; один, Николай Дмитриевич Ющук, президент университета — он мало занимается клиникой: возраст, болеет; а я-то хоть еще востребован больными, занимаюсь научными исследованиями, занят рецензированием публикаций, работаю в диссертационном совете. У него большая кафедра, люди. А у меня ничего нет. Спасибо, что мне дали должность советника и не выгоняют из кабинета. Я шучу: если мои советы слушают, то я советник — если нет, то антисоветчик. Но хорошую зарплату мне сохранили. Это нужно не столько мне, сколько моим внукам, женщинам семьи моего сына. У меня, что удивительно, одна жена. Обычно у академиков бывает по несколько. Даже есть такой анекдот: если умирает жена академика, то, когда выбирается следующая, надо от ста отнять возраст профессора — получатся годы его пассии. Великие люди позволяют себе такие вещи. Я отсталый академик-ретроград. 55 лет с женой отметили.

Зато у меня есть ученики: не столько в Москве, сколько по всей России — Сахалин, Смоленск, Ставрополь, даже в Ижевске у меня пять учеников. Стараюсь. Чем я не удовлетворен: у меня очень много перспективных нереализованных идей — если они воплотятся в жизнь, можно будет помочь многим больным. К примеру, у меня была простая идея: когда-то мне было трудно определять содержание кислорода в крови, не было приборов — нужно было брать много крови в возгонку, добавлять реактивы в стеклянные реторты — только так. Потом появились датские приборы, микроэлектроника: берешь кровь из пальца, вставляешь в прибор, и у тебя есть результат. Я обрадовался, когда нам купили этот аппарат, начал им пользоваться. Но там можно определять только напряжение кислорода в крови. Я подумал, что стоит проверить спинномозговую жидкость, венозную кровь, артериальную, капиллярную… Потом мне ударила в голову, как говорится, моча — я решил посмотреть кислород именно там, хотя прибор был не приспособлен.

Когда почка перестает работать, в крови накапливаются мочевина и креатинин — по ним судят об острой почечной недостаточности. Но моча может пропасть и из-за аденомы или камней, плюс креатинин и мочевина повышаются не сразу — они первоначально нейтрализуются в обменных процессах, после белковые продукты, которые должны выводиться из крови, не выводятся, и лишь тогда повышаются нужные нам показатели. А кислород, оказывается, пропадает сразу! Никто раньше такой аспект не исследовал. Я не думал этим заниматься, поскольку это не совсем имеет отношение к инфекциям, но случайно обратил внимание.

Даже к моменту выздоровления в крови очень долго зашкаливают креатинин и мочевина, поэтому врачи хотят перевести больного на искусственную почку. Но если я вижу, что кислород появился в моче, то я уверен — его можно переводить, все восстановится. Это определяется тут же. Понял я это — ну ладно. Что мне, авторское свидетельство делать? Решил, что еще успею. Я вообще сначала думал не писать кандидатскую диссертацию, а научиться играть на гитаре. Выбирал. Но пристала жена — это она во всем виновата, как всегда.

Я буду рад, если мои идеи даже без меня будут озвучивать другие — я не против. Хорошо, если людям от них будет польза.

источник: