МИРСАНЫЧ

* * *

«Мирсаныч» жил в небольшом домике на окраине села. Вообще-то его звали Мирослав, но мы его имя «отредактировали» по-своему. Вслед за нами так же к нему стали обращаться и взрослые.

Краем уха от родителей мы слышали, что раньше у него была семья, дети... Вернувшись с войны инвалидом (ноги до колен у него были ампутированы), он стал семье не нужен. Забрав ребятишек, жена укатила в неизвестном направлении, оставив ему в наследство жилище с прохудившейся крышей, запущенный участок земли да исполнительный лист.

Потеряв семью, Мирослав не озлобился, не захламил жизнь пьянством и бездельничаньем, как многие, оказавшиеся в его положении. Он остался таким же приветливым и добродушным, каким его помнили еще с довоенных времен.

Носить «гражданское шмотье» фронтовик не хотел или отвык за последние годы, и повсюду щеголял в застиранной солдатской гимнастерке, над карманом которой тускло поблескивал, вызывая наше восхищение, рубиновый Орден Красной Звезды. Поскрипывая протезами и опираясь на трость, он наведывался от дома к дому, предлагая хозяевам свою помощь – упавший забор воодрузить на место или крылечко поправить – мужицких-то рук еще долго после войны ох как не хватало! А Мирсаныч все умел! И электроплитку наладить мог, и часы «на ход поставить» и русскую печь норовил сложить так, что посмотреть любо-дорого! А уж тепла потом людям от нее было – с избытком! Денег за работу фронтовик не брал, но от угощения не отказывался – и тарелку щей, нахваливая, умнет за милу душу, и кринку молока одним махом опустошит, и десяток яиц примет с благодарностью. Кружкой «веселого кваску», если поднесут, тоже не побрезгует.

Каждый из нас в свое время у Мирсаныча в «подсобниках» побывал. Поднести-подать, чего требуется, мы первому встречному завсегда готовы. А услужить такому человеку, как Мирослав для любого пацана – счастье неизмеримое. Ходишь после этого – грудь колесом, будто подвиг совершил.

Мы и по дому ему помогали управляться. Заявлялись ватагой, получали «предписание» и засучивали рукава. Скоблили некрашеные полы, кололи и укладывали в поленницу дрова, крышу перекрывали, следуя его указаниям. А ближе к вечеру посиделки устраивали. Летом – у костра, в огородце, зимой – в тесной горнице. Распивая ароматный смородиновый чай, затаив дыхание и пораскрывав рты, мы допоздна слушали «невеселые, но правдивые байки» о разгроме фрицев под Москвой, о прорыве блокады Ленинграда, о взятии Берлина...

…Солнце тем утром слепило так, что даже друг на дружку мы могли смотреть, только прищурившись. Небо было синее-синее, без единого облачка! Воздух, испаряясь от жары, был виден невооруженным глазом. Дали переливаясь прозрачной слюдой плавно перетекали в небо, из под высокого купола которого лилась на землю прерывистая трель невидимого жаворонка.

Как всегда, проспав зорьку и опаздывая к назначенному сроку, мы торопились к Мирсанычу, чтобы махнуть с ним на рыбалку. Поджидая нас, он дремал на вкопанной у палисадника дубовой скамье, прислонившись к штакетнику. Теплый ветерок шевелил его седую прядь; очки в рыжей роговой оправе съехали на нос; лежавшая на коленях рука сжимала газету. Мы потрясли его за плечо, чтобы разбудить, но он не пошевелился…

Крохотный осколок дремавший в груди Мирсаныча долгие годы, неожиданно «ожил» и, заворочавшись, впился острым концом в сердце. «Война его догнала» – перешептывались старухи на кладбище.

Трое молоденьких солдат, прибывших с бравым капитаном из военкомата, обнажив головы, замерли в почетном карауле возле свежей могилы. По команде командира они выпустили в белый свет как в копеечку три короткие очереди из автомата, расшугав птиц с окрестных деревьев и переполошив поселковых собак. Отдав солдату последние воинские почести, они умчались на фыркающем «бобике» обратно в райцентр, а эхо от их выстрелов еще долго раскатисто гремело в наших ушах.

Впервые собравшись вместе после похорон, мы не знали как себя вести, о чем говорить друг другу. Рассеянно отводили в строну глаза, чтобы не встречаться взглядами, вздыхали каждый о своем, и все - об одном и том же. Поскучав, мы разбежались по домам, сославшись на неотложные дела, которых конечно-же не у кого не было. Да чего там! Осиротели мы, оставшись без своего кумира.

* * *