Одежда делает афериста Джордж Сантос использовал моду, чтобы нарушить правила.

Джордж Сантос одевается для Конгресса в белой рубашке, свитере с круглым вырезом, синем блейзере и брюках цвета хаки. Кредит... Хайюн Цзян В начале «Талантливого мистера Рипли», экранизации книги Патриции Хайсмит 1999 года, есть сцена, в которой Том Рипли, молодой человек, ставший одним из величайших мошенников в художественной литературе, одалживает принстонский пиджак у друга, чтобы заменить пианиста на шикарной вечеринке в саду. Из этого предполагаемого наряда рождается целый роман.

Это мало чем отличается от Фрэнка Абигнейла, пожимающего плечами в форме пилота PanAm в «Поймай меня, если сможешь», чтобы убедить мир, что он пилот, или от Анны Сорокин, также известной как Анна Дельви, фальшивой наследницы недавнего мошенничества, скользящей по нью-йоркскому обществу в Солнцезащитные очки Celine и сандалии Gucci. Или даже Элизабет Холмс, надевшая черную водолазку Стива Джобса, а вместе с ней и его загадочность.

На протяжении всей истории величайшие аферисты понимали, что переодеться — это полдела. Так было и с Джорджем Сантосом, конгрессменом-республиканцем, представляющим части Лонг-Айленда и Квинса, которого разоблачили за то, что он сфабриковал почти все свое резюме в своем стремлении быть избранным, потенциально совершив при этом мошенничество с финансированием избирательной кампании.

Почему, продолжают спрашивать люди, потребовалось так много времени, чтобы его ложь была раскрыта? Почему никто не догадался поглубже ткнуть? Почему люди, которые знали, что происходит что-то подозрительное, молчали?

Отчасти потому, что он выглядел чертовски убедительно.

Он пошел к Хорасу Манну, Баруху и Нью-Йоркскому университету и пришел из денег? Взгляните, повсюду униформа опрятных мальчиков из частной школы: белая рубашка на пуговицах, свитер с круглым вырезом (чаще всего в олдскульных цветах барвинка и серого), синий блейзер и брюки цвета хаки, словно что-то прямо из « Общество мертвых поэтов." Он был финансистом, работал в Citigroup и Goldman Sachs? Смотри, свитер с застежкой на три четверти и флисовый (или похожий на флис) жилет — униформа банкиров повсюду. Достаточно вспомнить последние шесть сезонов «Миллиардов».

Семиотика одевания свитера: мистер Сантос в трикотажном костюме с застежкой-молнией. Он углубился в отдел костюмов коллективного разума поп-культуры и выстраивал свою легенду слой за слоем, одежду за одеждой.

Иногда он может носить костюмы, но именно свитера в их различных сочетаниях были выразительной деталью, наряду с очками в роговой оправе — визуальное обозначение интеллектуала практически во всех сферах. Оба являются реквизитом, который нажимает на кнопки стереотипа, спрятанного в нашем подсознании. Мы с гораздо большей вероятностью поверим в историю, если она встроена в коды, которые мы ожидаем, и дресс-код является одним из первых.

Да, это клише. Это не значит, что он не эффективен. Одежда — это камуфляж, с помощью которого вы входите в дверь. Особенно в мире, где грань между визуальной правдой и вымыслом все больше стирается.

Тогда неудивительно, что г-н Сантос якобы купил в Бразилии одежды и обуви на сотни долларов, используя чеки, украденные из сумочки его матери. И что бывший сосед по комнате утверждал в The New York Post, что шарф Burberry , который мистер Сантос носил на митинге Stop the Steal в 2021 году, на самом деле принадлежал не ему, а соседу по комнате, и мистер Сантос взял его, когда двое мужчин делили квартира. Другой сказал, что мистер Сантос забрал несколько его рубашек, в том числе номер Армани. Мистер Сантос ясно понимал, что независимо от того, какого персонажа вы играете, то, что вы носите, рассказывает историю.

Поэтому он облек свою историю воплощения американской мечты в модный жаргон архетипов. Потворствуя общественным предубеждениям о том, как должен выглядеть человек с его резюме, г-н Сантос неявно подчеркивал свой собственный авторитет.

И он все еще делает это. Не случайно, что с тех пор, как его измышления были раскрыты, он в основном придерживался своей опрятной многослойности. Обратите внимание на круглую горловину цвета барвинка, которую он носил поверх белой рубашки, темно-синего галстука и под темно-синим костюмом во время принятия Палатой представителей приведения к присяге; это униформа одновременно и защитная, и многообещающая. Тот, у которого были павловские ассоциации со словами, такими как «здоровый», «вежливый», «молодой», «благонамеренный». Такой стиль вызывает в воображении образы бабушек, говорящих: «Но он выглядит таким милым мальчиком». (Он даже приехал на церемонию с рюкзаком.)

Подобно тому, как авторы иногда подчищают язык интервьюируемых, чтобы письменное заявление было легче читать, чем устное, — которое часто может показаться искаженным на странице, — одеваться, чтобы удовлетворить ожидания, а не отражать повседневную реальность, — это форма ловкости рук.

(Практика улучшения цитирования стала чем-то вроде знаменитой причины, когда психоаналитик Джеффри Массон подал в суд на журналистку Джанет Малкольм за клевету за искажение его слов.)

Но на самом деле, несмотря на то, что банкирам может нравиться логотип, обычно это тот, который рекламирует учреждения, к которым они принадлежат, или конференции, которые они посещают только по приглашению (Солнечная долина! Давос!). Версия г-на Сантоса, которую носили в основном во время предвыборной кампании, когда он продавал свой миф, рекламировала его собственную кандидатуру.

И, по словам Лизы Бирнбах, автора «Официального справочника о преппи», стиль преппи в исполнении мистера Сантоса слишком холеный, слишком многослойный, слишком надуманный, чтобы быть стилем настоящего преппера. Она сказала, что не видела круглого выреза под блейзером поверх галстука с тех пор, как Джордж Плимптон издавал The Paris Review во второй половине 20-го века. По ее словам, мистер Сантос выглядит статистом в «Семейных узах», ситкоме, в котором Майкл Дж. Фокс играет подростка-республиканца. Он слишком старается.

Некоторые сейчас начинают догадываться, что даже очки — это подделки, надетые для полноты картины, что в них нет искажений, присущих корректирующим линзам.

То, что мы должны были понять, на самом деле, они были слишком легко различимы.