После нашей жизни

Жизнь быстро меняется.

Жизнь меняется в одно мгновение.

Вы садитесь ужинать, и жизнь, какой вы ее знаете, заканчивается.

Вопрос о жалости к себе.

Это были первые слова, которые я написал после того, как это случилось. Компьютерная датировка в файле Microsoft Word ("Заметки о change.doc ") гласит "20 мая 2004 года, 11: 11 вечера", но это был бы случай, когда я открыл файл и рефлекторно нажал сохранить, когда я его закрыл. Я не вносил никаких изменений в этот файл в мае. Я не вносил никаких изменений в этот файл с тех пор, как написал эти слова в январе 2004 года, через день, два или три после свершившегося факта.

Долгое время я больше ничего не писал.

Жизнь меняется в одно мгновение.

Обычное мгновение.

В какой-то момент, желая вспомнить то, что казалось наиболее поразительным в случившемся, я подумал добавить эти слова: "обычное мгновение". Я сразу понял, что нет необходимости добавлять слово "обычный", потому что забыть его было невозможно: это слово никогда не выходило у меня из головы. На самом деле, обычная природа всего, что предшествовало событию, мешала мне по-настоящему поверить, что это произошло, воспринять это, включить в себя, пережить это. Теперь я понимаю, что в этом не было ничего необычного: столкнувшись с внезапной катастрофой, мы все сосредотачиваемся на том, насколько непримечательными были обстоятельства, при которых произошло немыслимое, на чистом голубом небе, с которого упал самолет, на рутинном поручении, закончившемся на обочине объятой пламенем машиной, на качелях, на которых дети играли как обычно, когда гремучая змея упала с плюща. "Он возвращался домой с работы - счастливый, успешный, здоровый - а потом исчез", - прочитал я в отчете медсестры психиатрической больницы, муж которой погиб в автокатастрофе. В 1966 году мне довелось брать интервью у многих людей, которые жили в Гонолулу утром 7 декабря 1941 года; все без исключения эти люди начали свои рассказы о Перл-Харборе с того, что рассказали мне, каким это было "обычное воскресное утро". "Это был обычный прекрасный сентябрьский день", - до сих пор говорят люди, когда их просят описать утро в Нью-Йорке, когда 11-я авиакомпания American Airlines и 175-я United Airlines влетели во Всемирные торговые башни. Даже доклад Комиссии по расследованию событий 11 сентября начинался с этой настойчиво предостерегающей и в то же время ошеломляющей повествовательной заметки: "Во вторник, 11 сентября 2001 года, рассвет на востоке Соединенных Штатов был умеренным и почти безоблачным".

"А потом... ушел". В разгар жизни мы умираем, говорят прихожане епископальной церкви у могилы. Позже я понял, что, должно быть, повторил подробности того, что происходило со всеми, кто приходил в дом в те первые недели, со всеми теми друзьями и родственниками, которые приносили еду, готовили напитки и расставляли тарелки на обеденном столе, сколько бы людей ни было вокруг за обедом или ужином, со всеми теми, кто убирал тарелки и замораживал остатки, запускал посудомоечную машину и наполнял нашу (я еще не мог думать о своей) пустую квартиру, даже после того, как я ушел в спальню (нашу спальню, ту, в которой на диване все еще лежала выцветшая махровая ткань XL халат, купленный в 1970-х годах у Ричарда Кэрролла в Беверли-Хиллз) и закрыл дверь. Те моменты, когда меня внезапно охватывало истощение, - это то, что я отчетливее всего помню о первых днях и неделях. Я не помню, чтобы рассказывал кому-нибудь подробности, но, должно быть, я это сделал, потому что, казалось, все их знали. В какой-то момент я рассматривал возможность того, что они узнали подробности истории друг от друга, но сразу же отверг это: история, которой они располагали, в каждом случае была слишком точной, чтобы передаваться из рук в руки. Это пришло от меня.

Еще одна причина, по которой я знал, что эта история написана мной, заключалась в том, что ни одна из версий, которые я слышал, не включала деталей, с которыми я еще не мог смириться, например, кровь на полу в гостиной, которая оставалась там до тех пор, пока Хосе не пришел на следующее утро и не убрал ее.

José. Который был частью нашей семьи. Который должен был вылететь в Лас-Вегас позже в тот же день, 31 декабря, но так и не полетел. Хосе плакал в то утро, когда убирал кровь. Когда я впервые рассказала ему о том, что произошло, он не понял. Очевидно, я не был идеальным рассказчиком этой истории, что-то в моей версии было одновременно слишком бесцеремонным и эллиптическим, что-то в моем тоне не передало главного факта ситуации (я столкнусь с такой же неудачей позже, когда мне пришлось рассказать об этом нашей дочери Кинтане), но к тому времени, когда Хосе увидел кровь, он понял.

Я подобрал оставленные шприцы и электроды для ЭКГ до того, как он пришел тем утром, но я не мог смотреть на кровь.

Сейчас, когда я начинаю писать это, день 4 октября 2004 года.

Девять месяцев и пять дней назад, примерно в 9 часов вечера 30 декабря 2003 года, мой муж, Джон Грегори Данн, по-видимому, почувствовал (или испытал) внезапное обширное коронарное событие, которое привело к его смерти, за столом, за которым мы с ним только что сели ужинать в гостиной нашей квартиры в Нью-Йорке. Наш единственный ребенок, Кинтана, которой тогда было 37 лет, в течение предыдущих пяти ночей находилась без сознания в отделении интенсивной терапии медицинского центра Бет Исраэль при отделении Сингер, в то время больнице на Ист-Энд-авеню (она закрылась в августе 2004 года), более известной как "Бет Исраэль Норт" или "Больница старых врачей", где декабрьский грипп, казавшийся достаточно тяжелым, чтобы доставить ее в отделение неотложной помощи рождественским утром, перерос в пневмонию и септический шок. Это моя попытка разобраться в последовавшем периоде, неделях, а затем месяцах, которые развеяли все мои навязчивые представления о смерти, о болезни, о вероятности и везении, о хорошем и плохом, о браке, детях и памяти, о горе, о том, как люди справляются и не справляются с тем фактом, что жизнь заканчивается, о поверхностности здравомыслия, о самой жизни.

Я был писателем всю свою жизнь. Как писатель, даже будучи ребенком, задолго до того, как то, что я написал, начало публиковаться, у меня появилось ощущение, что сам смысл заключен в ритмах слов, предложений и абзацев, это техника сокрытия того, что я думал или во что верил, за все более непроницаемым лоском. То, как я пишу, - это то, кто я есть или кем я стал, и все же это тот случай, когда я хотел бы иметь вместо слов и их ритмов монтажную, оборудованную Avid, цифровую систему редактирования, в которой я мог бы нажать клавишу и свернуть последовательность времени, показать вам одновременно все кадры памяти, которые приходят ко мне сейчас, позволить вам выбирать дубли, слегка отличающиеся выражения, различные прочтения одних и тех же строк. Это тот случай, когда мне нужно больше, чем слова, чтобы найти смысл. Это тот случай, когда мне нужно, чтобы все, что я думаю или во что верю, было понятным, хотя бы для меня самого. 2

Я закончила готовить ужин. Я накрыла стол в гостиной, где, когда мы были дома одни, мы могли поесть в пределах видимости огня. Я ловлю себя на том, что подчеркиваю важность огня, потому что огонь был важен для нас. Я вырос в Калифорнии, мы с Джоном прожили там вместе 24 года, в Калифорнии мы обогревали наши дома, разводя костры. Мы разводили костры даже летними вечерами, потому что приходил туман. Файерс сказал, что мы дома, мы очертили круг, мы были в безопасности всю ночь. Я зажег свечи. Джон попросил еще выпить, прежде чем сесть. Я налил ему. Мы сели. Мое внимание было приковано к перемешиванию салата.

Джон то говорил, то нет.

В какой-то момент, за несколько секунд или минут до того, как он замолчал, он спросил меня, использовал ли я односолодовый скотч для его второго напитка. Я сказал "нет", я использовал тот же скотч, что и для его первого напитка. "Хорошо", - сказал он. "Я не знаю почему, но я не думаю, что вам следует смешивать их". В другой момент в те секунды или минуту он говорил о том, почему Первая мировая война была критическим событием, из которого вытекла вся остальная часть 20-го века.

Я понятия не имею, о чем мы говорили, о виски или о Первой мировой войне, в тот момент, когда он замолчал.

Я помню только, как поднял глаза. Его левая рука была поднята, и он сидел неподвижно. Сначала я подумал, что он неудачно пошутил, пытаясь сделать так, чтобы трудности дня казались управляемыми.

Я помню, как говорил: "Не делай этого".

Когда он не ответил, моей первой мыслью было, что он начал есть и подавился. Я помню, как пытался приподнять его достаточно далеко от спинки стула, чтобы дать ему "Геймлих". Я помню ощущение его веса, когда он упал вперед, сначала на стол, затем на пол. На кухне у телефона я приклеил карточку с номерами нью-йоркско-пресвитерианской скорой помощи. Я записал номера по телефону не потому, что ожидал подобного момента. Я записал номера по телефону на случай, если кому-то в здании понадобится скорая помощь. Кому-то еще.

Я позвонил по одному из номеров. Диспетчер спросил, дышит ли он. Я сказал, просто приезжайте. Когда приехали парамедики, я попытался рассказать им, что произошло, но прежде чем я смог закончить, они превратили ту часть гостиной, где лежал Джон, в отделение неотложной помощи. Один из них (их было трое, может быть, четверо, даже час спустя я не смог бы сказать) разговаривал с больницей об электрокардиограмме, которую они, похоже, уже передавали. Другой открывал первый или второй из множества шприцев для инъекций. (Адреналин? Лидокаин? Прокаинамид? Имена пришли на ум, но я понятия не имел, откуда.) Я помню, как сказал, что он, возможно, подавился. Это было отклонено движением пальца: дыхательные пути были чисты. Казалось, что теперь они использовали дефибрилляторы, пытаясь восстановить ритм. Они услышали что-то, что могло быть нормальным сердцебиением (или я думал, что они услышали, мы все молчали, произошел резкий скачок), затем потеряли это и начали снова.

"Он все еще лжет", - я помню, как сказал тот, кто говорил по телефону.

"Фибрилляция желудочков", - сказал кардиолог Джона на следующее утро, когда он позвонил из Нантакета. "Они бы сказали: "фибрилляция желудочков". V для желудочковых".

Может быть, они сказали "фибрилляция вен", а может быть, и нет. Фибрилляция предсердий не сразу и не обязательно вызвала остановку сердца. Желудочковая вызвала. Возможно, желудочковая была данностью.

Я помню, как пытался представить себе, что будет дальше. Поскольку в гостиной была бригада скорой помощи, следующим логичным шагом было бы отправиться в больницу. Мне пришло в голову, что съемочная группа может очень внезапно принять решение отправиться в больницу, а я не буду готов. У меня не было бы под рукой того, что мне нужно было принять. Я бы потратил время впустую, остался позади. Я нашла свою сумочку, связку ключей и краткое изложение истории болезни Джона, сделанное врачом. Когда я вернулась в гостиную, парамедики смотрели на монитор компьютера, который они установили на полу. Я не мог видеть монитор, поэтому наблюдал за их лицами. Я помню, как один взглянул на других.

Когда решение о переезде было принято, это произошло очень быстро. Я последовал за ними к лифту и спросил, могу ли я пойти с ними. Они сказали, что сначала снимут каталку, я могу поехать на второй машине скорой помощи. Один из них ждал со мной, пока лифт снова поднимется наверх. К тому времени, как мы с ним сели во вторую машину скорой помощи, машина скорой помощи с каталкой отъезжала от фасада здания. Расстояние от нашего здания до части нью-Йоркской пресвитерианской, которая раньше была Нью-Йоркской больницей, составляет шесть кварталов через весь город. Я не помню сирен. Я не помню уличного движения. Когда мы подъехали к входу скорой помощи в больницу, каталку уже заносили в здание. На подъездной дорожке ждал мужчина. Все остальные в поле зрения были в медицинской форме. Он не был. "Это жена?" - спросил он водителя, затем повернулся ко мне. "Я ваш социальный работник", - сказал он, и, думаю, тогда я должна была догадаться.

"Я открыла дверь, увидела мужчину в зеленой одежде и поняла. Я сразу поняла". Это было то, что сказала мать 19-летнего подростка, погибшего в результате взрыва бомбы в Киркуке, в документальном фильме, подготовленном New York Times и HBO, процитированном Бобом Гербертом утром 12 ноября 2004 года. "Но я подумал, что если бы я не впускал его, он не смог бы мне рассказать. И тогда ничего из этого не произошло бы. Итак, он продолжал говорить: "Мэм, мне нужно зайти ". А я продолжал говорить ему: "Извините, но вы не можете войти ".

Когда я прочитал это за завтраком почти через 11 месяцев после ночи со скорой помощью и социальным работником, я осознал, что это мое собственное мышление.

подробнее: