Хозяин К-17: Глава 3. Шёпот горы

Дорога к объекту К-17 представляла собой едва заметную просеку, заваленную буреломом и окутанную плотным, кислым туманом. Старый УАЗ, подпрыгивая на корнях, жалобно стонал всеми своими железными внутренностями. За рулём сидел Гриша, вцепившись в баранку узловатыми пальцами. Рядом, на пассажирском сиденье, Лена нервно постукивала пальцами по прикладу карабина.

Максим сидел сзади, зажатый между ящиками с оборудованием. Он медленно жевал сырую луковицу, глядя в окно на проплывающие мимо искривлённые стволы елей. Резкий вкус помогал заглушить не только кислый запах тумана, но и фантомную горечь, которая преследовала его уже двадцать шесть лет — с тех пор, как погиб его брат Антон. Тема была закрыта навсегда, но Максим знал: в таких местах, как К-17, прошлое любит просачиваться сквозь щели.

Гриша, не оборачиваясь, сплюнул в окно и покрепче перехватил баранку.

— Развелось нынче охотников за привидениями, — проскрипел он, обращаясь скорее к лобовому стеклу, чем к пассажирам. — А в отчётах пятидесятых годов всё проще было: их там сустентакулами кликали. С латыни — «подпорки». Только вот подпирали они не свод, а чьи-то грехи. Говорят, они на звук лезут, как крысы на сало, так что внизу поменьше языком ляскайте. Наука, она тишину любит, а не эти ваши сказки.

Максим медленно прожевал кусок лука, ощущая, как привычная горечь обжигает горло.

— Грехи — плохая опора, Гриш, — негромко ответил он, поймав в зеркале заднего вида взгляд старика. — Рано или поздно они рассыпаются в пыль. А если эти твари всё ещё там, значит, они подпирают что-то более тяжёлое.

Лена резко обернулась, ожгла Максима презрительным взглядом и поправила ремень карабина на плече.

— Хватит разводить философию, — отрезала она, и в её голосе звякнул металл. — Наслушались баек из склепа. Единственное, что они там «подпирают» — это показатели нашего отдела. Если этот «сустентакул» окажется просто видом пещерных вшей, я лично пристрелю каждого, кто замедлит темп.

— Слышь, Гриш... — пробормотал Ковалёв, вытирая нос рукавом. — А этот твой... сустен-как-его... он под одежду не заползает? У меня просто аллергия на всякую шелупонь, мне мамка говорила — если покусают, я ж распухну, как майский жук! Кто тогда ящики таскать будет?

— Приехали, — буркнул Гриша, резко глуша мотор. — Дальше пешком. Ковалёв, выметайся из багажника, бездельник!

Задняя дверь УАЗа с грохотом распахнулась. Ковалёв, запутавшись в собственных ногах и лямках пустого рюкзака, вывалился в мокрую траву. Он испуганно захлопал глазами, переводя взгляд с Лены на тёмный зев пещеры.

— Место тут нехорошее, Григорьич, — прошептал он. — Птицы не поют, и воняет… как будто под землёй кто-то сдох и теперь бродит.

Гриша, кряхтя, выбрался следом и поправил на плече старый ремень. Он обвёл взглядом серые деревья и покосившийся сруб, после чего ехидно посмотрел на дрожащего напарника.

— Твоё счастье, дурень, что тут птицы не поют, — проскрипел старик, щуря выцветшие глаза. — Если бы они запели в этом гиблом месте, ты бы первый в штаны наложил. А воняет… Так это от тебя страхом несёт за версту, да луком Максимовым присыпало.

Гриша сплюнул на землю и добавил, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— А кто сдох — тот давно уже отгулял. Теперь другие бродят. Которые не дохнут.

Ковалёв сглотнул, покосившись на Максима, который продолжал невозмутимо жевать свою луковицу, словно и не слышал их разговора.

Запах действительно был. Странный, тяжёлый, напоминающий смесь разлагающейся органики и мокрой шерсти. Он доносился из тёмной щели в скале, скрытой за густыми зарослями папоротника. Это и был вход в К-17.

— Меньше болтай, шевели копытами, — огрызнулась Лена, выходя из машины. — Ковалёв, выгружай снарягу! Волков, проверь датчики. Сухов сказал, что из этой дыры вчера фонило так, будто там реактор протёк.

Максим подошёл к самому входу. Из черноты пещеры веяло холодом. Он достал флягу, сделал глоток водки, чувствуя, как огонь разливается по груди, и заговорил. Но не с Леной и не с Гришей.

— A sötétség nem ellenség, hanem otthon, — произнёс он тихим, рокочущим басом. Венгерские слова в его исполнении звучали как скрежет камня о камень.

Ковалёв замер: катушка кабеля едва не выскользнула из его рук. Хотя Максим даже не смотрел на него, дурачок мгновенно побледнел и мелко закрестился.

— Господи помилуй… — пробормотал он, пятясь. — Он меня… он меня проклял, Григорьич! Ты слышал, как он шипел? Про дом мой что-то… про отхожее место теней! Точно порчу навёл, ирода кусок!

Гриша лишь ехидно хмыкнул, хотя сам опасливо покосился на Максима, который уже проверял крепление ножа, совершенно не заботясь о том, какой эффект произвела его фраза.

— Да не ной ты, дурень, — огрызнулся Гриша, хотя голос его чуть дрогнул. — Это он… это он по-иностранному тебя работать просил. Наверное.

— Заткнись, Ковалёв! — рявкнула Лена, хотя сама непроизвольно поправила ремень автомата. — Волков, хорош материться. От твоих заклинаний ещё мёртвые встанут из могилы, а нам ещё работать.

Максим обернулся. Его лицо в сумерках леса казалось серой маской.

— Этот венгерский на вкус как ржавые гвозди, — спокойно сказал Максим. Он причмокнул, перекатывая невидимый привкус на языке, словно действительно ощущал во рту холодный металл и старую ржавчину. — Как раз для этой дыры.

Лена замерла, так и не донеся сигарету до рта. Она смотрела на Максима, который продолжал задумчиво причмокивать, смакуя свои «ржавые гвозди», и впервые в жизни не нашлась, что ответить. Ярость, приказы, ругань — всё это вдруг показалось бесполезным против этого тихого, пахнущего луком безумия. Она просто открыла рот, закрыла его и молча уставилась в черноту шахты.

Гриша, возившийся с лебёдкой у входа, зло сплюнул.

— Маразматик тут я, Макс, а ты — просто пьяный поэт. Давай, лезь уже в свою дыру, пока я не передумал тебя страховать.

Максим кивнул. Он надел каску, включил фонарь. Луч света разрезал вековую тьму лаза. На стенах входа он заметил то, чего не видели остальные: глубокие, рваные борозды в известняке. Свежие. Словно кто-то огромный и очень голодный пытался выбраться наружу, сдирая когти о камень.

Он сделал шаг внутрь. Запах гниющей прели и застоявшейся, тяжёлой воды стал невыносимым, но Максим лишь глубже вдохнул его: это был воздух, к которому он уже давно привык.

— Mimi nakuja, — прошептал он на суахили, и эхо унесло его слова вглубь, где в ответ послышался едва уловимый, влажный шорох.

— Он ушёл, — выдохнул Ковалёв, вцепившись в борт машины так, что костяшки побелели. — Григорьич, ты видел? Он даже не поморщился. Нормальный человек от такой вони задохнётся, а этот… как к себе домой зашёл.

Лена посмотрела на тёмный зев пещеры, и впервые в её глазах мелькнула тень сомнения. Она брезгливо сморщила нос от тяжёлого запаха и резко обернулась к Ковалёву.

— Чего застыл? — рявкнула она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Снаряжение само себя не дотащит. Живо за ним!