Хозяин К-17: Глава 4. Лаз

Вход в К-17 сузился до размеров кроличьей норы, в которую Максиму пришлось ввинчиваться всем телом. Камень был холодным, липким и пах чем-то живым, почти сладковатым.

— Слышишь меня, Волков? — голос Лены из рации звучал с металлическим скрежетом. — Приём. Ты уже в «горле». Скорость прохождения — ноль три. Что там с датчиками?

Максим замер, впитывая всем телом холод камня. Он не чувствовал боли от содранной кожи — для него это было сродни ритуальному обмену: его кровь в обмен на проход. Пока Гриша и Лена суетились на поверхности, Максим здесь, в узком «горле», ощущал себя странно свободным. Он не боролся с горой; он ввинчивался в неё, находя малейшие углубления с грацией змеи, возвращающейся в нору. Здесь он был на своём месте

— Волков, не молчи! — рявкнула Лена. — Гриша говорит, у тебя пульс зашкаливает. Ты там что, водку свою из горла пьёшь?

Максим выдохнул, выпуская воздух из лёгких, чтобы стать ещё тоньше и протиснуться дальше.

— Niko hapa, — прошептал он на суахили в микрофон. — Я здесь. Камень… он вибрирует, Лена.

Из динамика на поверхности вырвался звук, от которого у Ковалева заныли зубы — Максим произнес фразу на языке мертвых пустынь так, будто у него во рту перекатывались раскаленные угли. Это был не просто голос человека в рации, а скрежет самой горы, обретший смысл.

— Вибрирует у тебя в голове от вчерашнего, — огрызнулась она, но Максим слышал, как она нервно щёлкнула зажигалкой на том конце связи. — Проходи «горло» и выходи на «Станцию». Ковалёв тут уже весь извёлся: крестит каждый твой метр.

Максим продвинулся ещё на полметра. Свет фонаря на каске выхватил стену впереди. Он замер. На известняке, прямо перед его лицом, красовались пять глубоких борозд. Свежие сколы камня ещё не успели покрыться пещерной пылью. Это не было работой воды или тектонического сдвига. Кто-то — или что-то — яростно вгрызался в скалу, пытаясь расширить лаз изнутри.

Он вытащил из кармана дольку чеснока и медленно разжевал её. Резкий вкус на мгновение прояснил сознание.

— Hivyo ndivyo unavyokula, — пробормотал он на языке, который не понял бы ни один носитель, потому что Максим намеренно коверкал звуки, делая их похожими на треск ломающихся костей. — Так ты ешь…

В этот момент звук изменился. Сзади, со стороны входа, донёсся приглушённый крик Ковалёва:

— Михалыч! Максим! Ты там живой? Господи, помилуй… Опять он на своём чёрном языке завывает! Григорьич, видал? Воздух вокруг лаза посинел! Проклянёт он нас, старый ты пень, точно тебе говорю!

В этот момент рация на плече у Гриши ожила. И из динамика посыпался статический треск, сквозь который прорвалось несколько гортанных, хриплых звуков — будто кто-то давился камнями. А следом раздался обычный, пугающе спокойный тон Максима:

— Здесь чисто. Только луком воняет.

Ковалёв, услышав это, дёрнулся и отпрянул от входа, словно лаз мог его засосать.

— Ну и слава Богу, что не надо туда, — зашептал он, лихорадочно оглядываясь. — Пусть сам там возится. Григорьич, ты видел? Воздух-то… воздух до сих пор синий вокруг дыры. Не к добру это, ох не к добру.

Гриша поморщился, отцепляя рацию и ехидно поглядывая на бледного Ковалёва:

— Слышал? «Чисто» там. А ты — «проклянёт, проклянёт…» Макс, ты это… завязывай со своей тарабарщиной. У Ковалёва вон ноги отнимаются: он думает, ты тут чертей изо всех углов вызываешь.

Максим криво усмехнулся. Черти были слишком мелкими существами для такого величия, как К-17. Он чувствовал, как камень под его ладонями пульсирует в такт его собственному сердцу, и это родство пугало его куда меньше, чем необходимость возвращаться к людям

В ответ рация долго молчала, выдавая лишь белый шум, пока наконец Максим не заговорил снова — тише, обращаясь только к ней:

— Лена, — его голос, искажённый помехами, казался чужим. — Ты когда-нибудь думала, что одиночество — это не отсутствие людей? Это когда тебя слышат те, кому не положено.

— Волков, ты несёшь бред! — в голосе Лены впервые послышалась настоящая тревога. — Выходи на «Станцию», немедленно!

Максим не слушал. Он смотрел в узкую щель впереди, где тьма казалась гуще обычного. Из глубины донёсся звук. Тихий, влажный, похожий на то, как если бы кто-то тащил по мокрому бетону кусок сырого мяса.

Максим сделал последний рывок, обдирая плечи, и вывалился в небольшую камеру, которую спелеологи называли «Станцией». Здесь можно было встать в полный рост.

Он поднял фонарь. Луч света ударил в пустоту вертикального колодца, уходящего вниз на десятки метров. Но внимание Максима привлекло другое. На краю обрыва лежала старая, изжёванная каска с маркировкой «К-9».

Он подошёл к краю и заглянул вниз.

— Habari, ufalme wa wafu, — добавил он на суахили, и этот шёпот, казалось, отразился эхом в самых глубоких горизонтах шахты. — Ну, здравствуй, царство мёртвых.

Из глубины колодца дохнуло тяжёлым духом и густым запахом тлена. Максим скривился от резкого удара вони и быстро натянул на лицо маску-респиратор. Дышать стало легче, но глаза всё равно пощипывало от едкого испарения.

Он наклонился ниже, направляя луч фонаря в глубину. Внизу, вперемешку с мусором и землёй, белели кости и остатки старого снаряжения. Максим долго смотрел на эту картину, и его лицо окаменело. На губах застыла горькая усмешка человека, который и не ожидал увидеть здесь ничего другого. Мир в очередной раз оказался именно таким дерьмовым местом, как он и думал.

Гриша снаружи нервно крутил папиросу, поглядывая на молчащую рацию.

— Макс, ты там жив? — не выдержал старик. — Чего молчишь, что там?

Максим нажал кнопку передачи. Голос через фильтр маски прозвучал глухо:

— Здесь кладбище, Гриша. Старое. Похоже, отсюда никто не выходил.

Ковалёв, услышав это, побледнел и вжался в борт машины.

— Я ж говорил… — прошептал он, озираясь на лаз. — Накликал он. Теперь и нас там прикопают рядом с теми, невинными.