О триедином городе, Ленинграде и ленинградцах.

«У кого что болит, тот о том и говорит».

Удивительно, как иногда отражает реальность пословица:

«У кого что болит, тот о том и говорит».

Когда говорят о подвигах, то вспоминают своих Героев. Когда говорят о страданиях, то говорят о своих утратах и печалях, а чужие кажутся незначительными.

Я могу ошибаться, но, на мой взгляд, некоторые качества люди приобретают, пройдя нечеловеческие испытания, пройдя закалку голодом и холодом. Высший подвиг - преодолеть себя и отдать свою жизнь. Высший подвиг - противостоять врагу и не пасть на колени. Но не меньший подвиг - после всех испытаний остаться человеком, жить обыденной жизнью, имея сострадание к падшим. Не упрекая их за содеянное и не пытаясь навязать им свою жалость.

Разумеется, в жизни бывает по-разному. Моя тёща и соседка по даче не поделили своё горе. У соседки в 90-е годы погибла дочь. Она работала продавщицей, открывала магазин, а в рядом стоящей урне сработало взрывное устройство.

А у тещи в начале 80-х при испытании танка погиб сын.

Тёща и соседка не нашли общего языка в вопросе, чьё горе больше.

Несколько лет назад я прочитал одну статью, в которой автор возмущалась, почему так много говорят о Блокаде Ленинграда. В статье она рассказывала, что её родственницы во время войны находились в Сталинграде и условия жизни у них были ужасны.

И моя теща нет, нет да выскажет обиду. Она говорит, что жизнь на оккупированных землях УССР была тяжела, а ей всё про Блокаду рассказывают. Тещё простительно, ей скоро 89 лет будет.

Да и на других не стоит обижаться. Не каждый может разделить боль другого, тем более, когда у него своя рана...

Триединый город

Как и многие города, Триединый город (Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград) обладает своей неповторимой магией, волшебным очарованием и хранит свои тайны.

Вы можете находиться в русском Петрограде, а вас будут окружать здания и памятники, спроектированные, построенные и возведенные итальянцами, французами и прочими немцами.

Из имперского дворца вы услышите выстрел пушки и сразу не поймете, то ли это пушка с Нарышкина бастиона Петропавловской крепости салютует очередному полдню, то ли это выстрел с крейсера, носящего имя богини утренней зари, стремится заставить камни запомнить «топот первых октябрьских атак».

Находясь же в нынешнем Санкт-Петербурге, вы можете внезапно услышать мерные удары метронома, заглушающие шум проезжающих машин и звучащей музыки, вырывающейся из окон кафе. И увидите, как за яркими огнями гирлянд и вывесок на иностранных языках вдруг начинают проступать серые, промерзшие на века гранитные стены, на которых написано белой краской. «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».

Безусловно, магия города на людей действует по-разному.

Я знавал девушку, приезжавшую в Санкт-Петербург с берегов Меотийского болота, с мест, где находится самый большой курган Скифов. А мы помним, как писал петербургский поэт, один из лидеров русских символистов А.А. Блок:

«Да, Скифы — мы! Да, азиаты — мы, —С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час».

Так вот, эта девушка, побывав на шествии «Бессмертного полка», проходившего по Невскому проспекту, очень долго находилась под впечатлением увиденного. Восторг и восхищение долго переполняли её. Она даже уговорила мужа прикупить участок земли в Ленинградской области, чтобы позже построить уютный дом.

Но, увы, не зря говорится, что бытиё определяет сознание. Хотя она была совершенно русская, но после возвращения к родным берегам знакомые, одноклассники, да и некоторые родственники заставили её выкинуть свои эмоции, полученные в Санкт-Петербурге. Сначала она фотографировалась с одноклассниками, которые разделяли идеологию бандеровцев и с радостью служили в подразделении, носящем имя, которым сегодня называется Меотийское болото — Азовское море.

Затем с родившимся ребенком, бросив свою мать и родственников, поехала скитаться по польшам и прочим европам. Судьба её интересна, но ещё далеко не окончена.

Как и судьба другой женщины — её родственницы, которая родилась в Ленинграде и считает себя ленинградкой, хотя тоже живет на чужбине.

Родители этой женщины ещё во времена Советского Союза приехали в Ленинград, получили жильё и родили девочку. Девочка выучилась в ленинградской школе и выросла. Она вышла замуж за парубка с мест, откуда прибыли её родители, хотя он (муж) принадлежит к другому народу, населявшему землю за чертой оседлости.

Как водится, после развала Советского Союза многие граждане с окраинных земель переселились в Германию. Германия долгое время пыталась прибрать эти земли к себе. Военным путём не получилось, зато подобным образом, путем переселения граждан, дело пошло лучше.

Так вот женщине, о которой я веду речь, много раз предлагали принять Германское подданство, которое принял её муж, но она отказывается до сих пор. Она считает себя ленинградкой. Мало того, она родила двух детей в Германии, но и они не являются немецкими гражданами. Тут я могу, разумеется, услышать обвинения в меркантильности. Мол, наличие маленьких детей подразумевает получение материнского капитала в РФ, да ещё возможность привозить детей в Россию и лечить их и себя здесь за счёт ОМС, что эта барышня и делает.

Возразить мне нечем. Каждый судит по себе.

А темы миграционных передвижений между странами и состояния медицины в мире не являются темами данной статьи.

Я же хочу сказать, что любовь к Санкт-Петербургу — Петрограду — Ленинграду может вспыхивать, гаснуть, тлеть или продолжать гореть, не смотря на различные жизненные обстоятельства.

Не приемлю только одного — попыток порассуждать, как прекрасно жили бы ленинградцы и какое бы они пили пиво, если бы город был сдан в 1941 году.

А такие попытки продолжают повторяться с настойчивой назойливостью.

Пятнадцатая

(За синей машиной вход в парадную. Слева окно кухни. Ещё левее окно комнаты бабки Лены.)

Чтобы понять некоторые вещи, надо соприкоснуться в жизни с чем-то неведомым, непонятным, иногда страшным.

Мне посчастливилось пятнадцать лет прожить в ленинградской коммунальной квартире.

Квартира № 15 на первом этаже в доме 62 по проспекту Огородникова, ныне Рижский проспект в Санкт-Петербурге.

Входная дверь в квартиру закрывалась только на ночь. Входишь: перед тобой коридор метра два с половиной на три. Справа — дверь в нашу комнату, прямо — ещё две двери. Слева — дверь в туалет. В крохотном туалете стоял один унитаз. Сливной бачок был под потолком. Чтобы пошла вода, надо было дергать за цепочку.

Между входной дверью в квартиру и туалетом был проход на кухню. Кухня была вытянута, как чулок. Размер кухни был, наверное, два с половиной на пять метров. На кухне было шесть кухонных столов, по количеству семей, газовая плита и раковина с холодной водой. Горячую воду подключили году в 1973-м. Единственное окно кухни выходило на проспект Огородникова. Иногда столы на кухне чуть сдвигались, и жители (со всего дома) играли в лото.

В кухне была дверь ещё в одну комнату. Я там был один раз. Комната шла параллельно кухне и была меньше, чем кухня. Она была вытянута, и в ней тоже было только одно окно.

К 1975 году в комнате жило четверо: бабка Лена, её дочь Тамара, дочь Тамары Наташка и дочь Наташки, которая только-только родилась. Все женщины были небольшого роста. Вероятно, чуть меньше метра шестидесяти.

Я помню, что Наташка всё время была школьницей и ходила в школьной форме, потом вдруг подстриглась, перекрасилась из светло-рыжей в пегий цвет, а потом надела короткую юбку.

Потом ходила с большим животом и родила. Бабки кипятили воду на газовой плите и носили в комнату, там в ванночке купали младенца.

Кстати, и бельё часто кипятили в огромных кастрюлях, помешивая деревянными палочками.

Тамару весь дом звал Сильвой. Тамара всё время была пьяна. Я, может, утрирую, но я не помню, чтобы она была когда-то трезвой. Работала она на заводе «Красный треугольник», сапоги резиновые делала. «Сильва» — потому что она любила выйти во двор в одной туфле на ноге и одном чулке и спеть арию из одноименной оперетты. Парные же вещи, чулок и туфлю, она держала в одной руке, вторая рука была занята папиросой. У Сильвы были темно-рыжие волосы и ярко накрашенные красной помадой губы. Красный след от помады кровавым пятном отпечатывался на мундштуке папиросы. Курила она «Беломорканал». Его курили практически все мужики. Курящих женщин, кроме Сильвы, не помню.

(Двор. Конец 50-х годов.)

Сильва всегда со мной разговаривала доброжелательно-назидательно. Скажет пару слов, затянется беломориной, выпустит дым и ещё что-то скажет.

Бабка Лена была худая, сгорбленная, суетливая старушка. Я никогда не видел её на улице. Может, она никогда не выходила, а может, мы не пересекались. Она всегда была одета в длинную, какого-то темного цвета юбку, на которой угадывались меленькие фиолетовые цветочки. Из-под юбки выглядывали тонкие лодыжки в коричневых чулках. Ещё на ней круглый год была какая-то темносиняя шерстяная кофта с потёртыми рукавами. А на голове повязан платок. Повязан так, что нависал над лицом, как козырек, глаз и рта было почти не видно, торчал только довольно длинный острый нос.

Обычно я с ней сталкивался на кухне. Я себе готовил завтрак перед школой и разогревал обед после школы. На кухне только готовили, ели у себя в комнатах. Стоило мне появиться на кухне, как сразу раздавался скрип двери, и из своей комнаты, быстро семеня ногами, выбегала бабка Лена. Она подбегала к плите, совала свой нос в мою сковородку с жареной картошкой и яйцом, потом подбегала к окну и пыталась выглянуть в него. Она смотрела направо, налево, потом подбегала к плите и убегала опять к окну. При этом она всегда что-то шептала. Иногда я мог разобрать: «Андреич велел беречь спички», «Андреич велел не жечь газ», «Андреич велел экономить свет».

Я был привычен к её поведению и не особенно волновался. Разогревал свою еду и уносил её в комнату.

Хотя в квартире до определенного момента жило почти двадцать человек и иногда на кухне было не протолкнуться («как в Москве на Невском» — была такая шутка), скандалов практически не было. Все как-то уживались. Самые громкие возгласы иногда доносились из кухни тогда, когда там появлялась моя бабушка. Она была глухонемая, и у неё эмоции иногда вырывались через край.

Я вообще практически не помню скандалов. Все друг к другу относились уважительно, без упрёков и попреков, оскорблений и навязывания своего мнения. Большинство жителей квартиры пережили войну. Пережили Блокаду.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я уже пристал с расспросами к маме. Меня интересовала, что это за Андреич. Мама мне спокойно рассказала следующее.

Бабка Лена и Тамара (Сильва) пережили Блокаду. Сейчас у бабки Лены «белый» билет. Она сумасшедшая, но не буйная. Андреичем она называет первого секретаря обкома Андрея Александровича Жданова, который всю Блокаду находился в Ленинграде.

Еще мама сказала, что перед войной у бабки Лены была ещё одна дочь, но во время блокады она умерла, и бабка Лена с Тамарой её съели.

P.S. Андрей Александрович Жданов с 15 декабря 1934 года по 17 января 1945 года занимал должность первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). Родился 14 (26) февраля 1896 года в Мариуполе. После его смерти Мариуполь был переименован в Жданов. Сейчас, после освобождения, Мариуполь — побратим Санкт-Петербурга.

Моя теща родилась в Запорожье, но в Жданове у неё было много родственников и знакомых...

(Двор наши дни)

Фотографии из архива автора.