Сказ о брехливом пустолае

В одном ауле, что притулился меж двух скал, словно чирей меж хребтов, жил-был батрак, по имени, скажем, Хасбулат. Был он мужик, надо правду молвить, никчемный. С утра до вечера гнул спину на баранов, которые, надо отдать им должное, были куда умнее своего пастуха. Но была у Хасбулата одна страсть, одна зазноба сердечная — почитал он себя джигитом. Не то чтобы он умел скакать на коне (конь, завидев Хасбулата, начинал смеяться по-лошадиному и норовил лягнуть), не то чтобы шашкой владел (шашка у него была, но ржавая и служила больше для почесывания спины), а так, по убеждению.

Батрак — это, изволите видеть, для него была обида смертная. Слово-то какое поганое: «батрак»! В нем и слышится что-то такое, приземленное, навозное, овечьим хвостом присыпанное. А «джигит» — это ж птица! Это ж полет, это ж гордый взор, это кинжал и папаха набекрень! И до того ему эта мысль покою не давала, что однажды, заняв у соседа немного глины и краски, намалевал он на двери своей сакли табличку. И написал на ней, выводя буквы языком от усердия: «Здесь живет не батрак овец, а джигит Хасбулат».

Букву «и» он, правда, перепутал с «ы», но для горского духа это, как известно, не препятствие.

И началась тут жизнь, достойная кисти самого господина Щедрина. Как батрак — он овец не пас, ибо считал это зазорным. Овцы его, оставшись без присмотра, разбрелись по горам и, говорят, организовали там свое независимое общество, с выборным старшиной из самого бородатого козла. Хозяин, узнав о таком вольнодумстве, избил Хасбулата палкой, приговаривая: «Я тебе покажу джигита! Я тебя, батрацкое отродье, очеловечу!»

Как джигит — он тоже не преуспел. Выйдет, бывалочи, с ржавой шашкой на дорогу, чтобы, значит, «джигитовать», встречным-поперечным грозиться. А встречные-поперечные — народ в горах простой, но злой. Плюнут в бороду и пойдут дальше. Или камнем кинут для острастки. Попробовал он коня украсть, чтобы было на чем джигитовать. Украл. Но конь, оглядев нового хозяина, так взгрустнул, что на третьей версте лег и отказался вставать, пока Хасбулат не слез и не проводил его обратно до конюшни с извинениями.

И вот тут-то и началось самое главное. Как только спускалась над аулом ночь, и луна, словно сырная головка, повисала над зубцами скал, Хасбулат впадал в тоску. Садился он на пороге своей сакли с гордой надписью и начинал… плакать. Плакал он горько, по-бабьи, кулаком слезы утирая. И чудилось ему, что не джигит он, а так, пустое место. И нет ему ни в людях покоя, ни в себе самом радости.

Но и этого мало. В самую глухую полночь, когда даже шакалы уставали выть, с Хасбулатом приключалась иная напасть. Вставал он на карачки, опускал голову и принимался… лаять. Да-с, именно лаять. Гавкал он на луну, на тени, на случайного путника, забредшего в их аул. И лаял он не как-нибудь, а с подвыванием, с душой.

Видно, чуяла его батрацкая натура, что в джигиты ему не выбиться, и решила хоть в собаки переквалифицироваться. Мол, собака — тоже существо при деле, аул охраняет, и то хлеб. Ан и тут обмишулился. Собаки из него вышла — тьфу! Пустолай брехливый. Если настоящий пес, почуяв вора, хватает за икры, то Хасбулат только брехал издалека. И брехал не вовремя. То на мирно спящего муллу залает, то на ослика, везущего поклажу, то на тень от облака. Настоящего же человека, который однажды действительно пришел к нему в саклю с нехорошими намерениями (прослышал про табличку «ждигит», пришел поживиться), Хасбулат, увидев в окно, так перепугался, что залез под кровать и сидел там тихо, как мышь, даже не тявкнул.

Терпел аул, терпел это безобразие. Смотрели люди, как мужик, неспособный ни овец пасти, ни конем управлять, ни даже по-собачьи толком облаять, позорит гордое имя джигита. Смотрели, как табличка на его сакле кривыми буквами маячит, как ночной вой и лай сон аульчанам нарушает. И дотерпелись до точки кипения.

В одно прекрасное утро собрались аксакалы на площади, покурили трубки, поплевали сквозь зубы и постановили: «Будет. Осточертел. Он нам и баранов разогнал, и джигит из него, как из ишака певец, да еще и лает по ночам, спасу нет. Тьфу! Гнать его взашей!»

Взяли старики Хасбулата за шкирку, содрали с двери его гордую табличку «ждигит», нахлобучили ему эту табличку на голову вместо папахи и вытолкали за околицу.

— Иди, — сказали ему на прощание, — иди и ищи себе такой аул, где батраки в джигиты мечтают, а джигиты по ночам на собак переучиваются. Может, там ты и сгодишься. А нам таких гибридов не надобно.

Пошел Хасбулат в горы, понурый, с табличкой на голове. И слышно было еще долго, как он, уже уходя, пытался для острастки тявкнуть на прощание, но вышло у него жалкое, батрацкое: «мяу». Ибо даже лаять, не будучи ни джигитом, ни толковым псом, он так до конца и не выучился.

Так и сгинул в горах сей горе-джигит, оставив по себе только недобрую память да поговорку: не тот джигит, кто табличку повесил, а тот, кто овец пасёт, да не воет по ночам.