Почему на Руси даже цари ходили в лаптях, а бояре их презирали

Ступишь в лапте на утреннюю росу — и мир отзывается. Не глухим стуком сапога, не чавканьем резины, а легким, почти невесомым шорохом. Мокрая трава расступается, щекочет пятки сквозь льняные онучи, и кажется, что идешь босиком, только ногам мягче, теплее, надежнее.

Золотой лапоть: первый шаг за околицу

Мужик выходит за околицу, когда солнце еще только золотит макушки берез. За плечом — котомка, в руке — посох. Под лаптем хрустит тонкий ледок на придорожной луже, и этот хруст разрезает утреннюю тишину острее петушиного крика. Сто шагов — и нога сама находит колею, проторенную еще дедами, лапоть привычно обтекает кочки, проваливается в мягкий мох, выскальзывает из глины.

В лаптях есть одна удивительная особенность — они не мешают. Сапог — тот всегда чужой, его разнашивать надо, к нему нога привыкает, как к неудобной обузе. А лапоть — продолжение ступни. Он гнется там, где гнется она, дышит там, где потеет, пропускает воду, но тут же отдает, сохнет на ходу быстрее любого другого материала. Потому и говорили в старину: «Лапти — первая обувь, последняя надежда».

В этой плетеной обувке русский крестьянин прошагал тысячу лет. От первых славянских поселений на Днепре до колхозных полей двадцатого века. И каждый его шаг, каждый вершок земли, им пройденный, хранит память о лапте — простом, мудром, как сама жизнь.

Не лыком шиты: из чего и как плели лапти

Весна — горячая пора для тех, кто знает толк в лыке. Как только сойдет снег и тронется сок, мужики уходили в липовые рощи. Драть лыко — дело тонкое: надрежешь кору кольцом, подденешь берестяным клинышком и тянешь вниз длинной лентой. Липа стонет, плачет соком, отдает свою шкуру, чтобы люди могли обуться.

Лыко мочили в речке, парили в печи, сушили на ветру, драли на узкие полоски — ленты. Из одного дерева, если не жадничать, можно было снять три-четыре годных ленты. С трех липок, стало быть, и выходила пара лаптей. Потому и говорили: «Семь шкур с липки содрать» — не про жестокость, про работу .

Главный инструмент мастера — кочедык, или свайка. Плоское, чуть изогнутое шило из кости или кованого железа. Им поддевают лыко, продевают новые ленты, подтягивают плетение. Хороший кочедык передавали по наследству, как самое ценное ремесленное сокровище. Без него лаптя не сплетешь — пальцы собьешь в кровь.

Сам процесс начинался с пятки. Пять лык — пять лент — закладывали крест-накрест, и дальше начиналось колдовство. Лыко ложилось на лыко, переплеталось, затягивалось, и на глазах рождалась подошва, потом бока, потом носок. Опытный мастер управлялся с парой за три-четыре часа. За день мог наклепать пять штук, если не отвлекаться на бабьи разговоры и хозяйство. А в иных деревнях, где лапотный промысел кормил всю округу, мужики плели и по два десятка пар на неделю — на всю губернию хватало .

Лапти лаптям рознь. Самое ходовое плетение — косое, оно плотнее, крепче, ногу держит. Прямое — попроще, для домашних работ, для ребятишек. Были лапти-ступни — почти как галоши, надевали поверх валенок или онуч в распутицу. Были босовики — легкие, почти невесомые, для сенокоса, чтобы нога дышала, но колкая стерня не резала. И каждый вид имел свое название, свой секрет, свою хитрость .

Сезонная обувь: от лаптей-скорходов до лаптей-снегурок

Лапоть — обувь умная. Он умеет приспосабливаться к погоде, к времени года, к занятию хозяина. Потому и видов его было не счесть.

Летние лапти плели из свежего, эластичного лыка. Их называли «подковырками» — легкие, почти невесомые, они быстро просыхали после дождя и не натирали ногу в поле. В таких хорошо было косить: идешь по росе, а лапоть только похрустывает, вбирает в себя утреннюю прохладу и дарит ее уставшим за день ступням.

На сенокос вообще выходили как на праздник. Бабы надевали чистые онучи — длинные, аршина в два, белые льняные портянки, которые обматывали вокруг ноги особым способом, чтобы ни одной складочки не осталось. Поверх — новые лапти, праздничные, с узорным плетением. Идешь по лугу, трава по пояс, лапти мелькают в ней, как два коричневых зайца, а белые онучи сверкают на солнце — загляденье .

Зимой — другая история. Тут лапти нужны были потолще, погрубее, из самого прочного лыка, а часто и с подковыркой — дополнительной подошвой из пеньковой веревки или даже из деревянной плашки. В таких по насту не скользишь, и нога дольше не мерзнет. А чтобы совсем тепло было, внутрь сена напихают, соломки, а сверху еще онучи шерстяные, домашней вязки. Идешь по деревне — скрипишь снегом, как заправский купец в валенках, только вид попроще.

Осенью, в распутицу, лапти быстро раскисали. Но и тут крестьянин нашел выход: лапти мочили прямо в лужах, давали им набухнуть, а потом сушили на печи. Лыко разбухало, становилось плотнее и какое-то время не пропускало воду. Ненадолго, правда, но до дома дойти хватало. А для долгой дороги в слякоть поверх лаптей надевали кожаные или берестяные калоши — «ступни» — и шагали себе версту за верстой .

Были еще лапти, которые называли «писанными». Их плели из самого тонкого, отборного лыка, а по краю пропускали черную шерстяную тесьму или узорную ленту. В таких только в церковь ходить да в гости. Ими гордились, их берегли, их передавали по наследству, если нога у младшего подходила .

Обувь бедняка и царский подарок

В городе на лапти смотрели свысока. «Лапотник» — было почти ругательство, означало деревенщину, темного, неотесанного мужика, который и в столицу-то пришел лапти топтать. Бояре в сафьяновых сапогах, купцы в козловых ботинках, дворяне в лакированных туфлях — все они знали: лапоть — это бедность, это вековая отсталость, это Русь, от которой хочется убежать в Европу .

Но парадокс: сами цари лапти не только носили, но и прославляли.

Петр Первый, великий реформатор и враг всего отсталого, вдруг увлекся плетением лаптей. Не в шутку, не для забавы — он всерьез считал, что государь должен владеть всеми ремеслами, доступными его подданным. В дворцовой мастеровой палате хранилась пара лаптей, собственноручно сплетенных Петром Алексеевичем. Император, строивший флот и рубивший окно в Европу, сидел вечерами с кочедыком и лыком, как простой крестьянин из-под Вологды .

Больше того, Петр использовал лапти как награду. Отличившемуся в каком-нибудь ремесле мастеровому мог вручить собственноручно сплетенную пару — и это считалось выше любой медали. Потому что царь свою работу вложил, значит, ценит по-настоящему.

Екатерина Великая тоже не чуралась лапотной темы. В Царском Селе устраивали народные гулянья, где императрица появлялась в русском платье, а придворные дамы — в кокошниках. И лапти там были обязательным атрибутом, знаком близости к простому народу, к истокам, к той самой загадочной русской душе, которую так любили живописать европейские путешественники .

Так лапоть и жил в раздвоении: для крестьянина — единственная возможная обувь, знак его сословия, его тягла, его бедности; для царя — символ народности, игрушка, способ показать: «я свой, я с вами, я такой же, как вы». Крестьянин в лаптях пахал, сеял, умирал. Царь в лаптях позировал художникам и удивлял иноземных послов.

В дорогу и на погост: лапоть в обрядах и поверьях

В крестьянском мире не было вещей просто вещей. Каждый предмет имел душу, голос, судьбу. Лапоть — тем более.

Когда человек умирал, его обряжали в последний путь. Одевали в чистое, опоясывали, обували. И обували часто именно в лапти. Считалось, что в ином мире тоже ходить надо, а там дороги не сафьяном устланы, там по облакам ступать — легкая обувка нужна. Лапти клали в гроб и старухам, и мужикам, и даже детям. Иногда — новенькие, только что сплетенные, иногда — старые, стоптанные, те, в которых покойник больше всего на этом свете проходил .

В сватовстве лапоть играл роль печальную и насмешливую. Если сваты приходили к невесте, а жених был беден, ему могли «лапоть поднести». Это означало отказ, и отказ обидный: мол, не дорос ты еще до сапог, ходи в лаптях, ищи невесту попроще. В иных местах лапоть кидали вслед уходящим сватам — чтобы дорогу забыли .

А вот дом свой лаптем защищали. Старый, стоптанный лапоть вешали на плетень или под крышу — от сглаза, от лихого человека, от нечистой силы. Считалось, что через плетеное лыко никакая порча не пройдет, запутается, застрянет и рассыплется. Особо ревностные хозяева обвешивали лаптями весь двор — как теперь гирляндами на Новый год .

И домовому лапти жертвовали. Верили: у хозяина дома тоже ноги есть, и ему тоже обувка нужна. Оставляли в углу, за печкой, пару старых лаптей — авось домовой обуется да добрее станет. Если скотина начинала болеть или молоко пропадало, несли домовому новый лапоть, кланялись, просили защиты .

Гадали на лаптях девушки. В ночь на Ивана Купалу или на Святки бросали лапоть за ворота и слушали: с какой стороны лай собак донесется — оттуда и суженый придет. Если лапоть носком к дому упадет — в девках еще сидеть, если от дома — в этом году замуж выходить .

Как уходили лапти: индустриализация и валенок

Конец девятнадцатого века стал для лаптя началом конца. В деревню потянулись фабричные товары: дешевые ботинки на кожаной подошве, резиновые галоши, а главное — валенки.

Валенок был дороже лаптя, намного дороже. Хорошие валенки стоили как корова, и позволить их мог далеко не каждый. Но они были теплее, суше, долговечнее. В лаптях зиму не проходишь — ноги отморозишь, сколько ни мотай онучей. А в валенках — хоть в лес по дрова, хоть на ярмарку за сорок верст .

Железная дорога, заводы, города — все это тянуло крестьян из деревни. А в городе в лаптях уже не походишь. На фабрику не пустят, в трактир не пустят, да и свои же, городские, засмеют. Приходилось обзаводиться «цивильной» обувью — ботинками со шнурками, которые сначала мозги натирали до кровавых мозолей, но потом, глядишь, и привыкали.

Первая мировая война, революция, Гражданская — все это добивало лапотный промысел. Армии нужны были сапоги, миллионы пар сапог. Интенданты закупали кожу, открывали обувные фабрики, учили солдат тачать кирзу. Лапоть оставался в тылу, у стариков и баб, которые все еще ходили в поле в том, в чем привыкли .

К пятидесятым годам лапоть окончательно перешел в разряд музейных экспонатов. Его место заняли кирзовые сапоги, резиновые боты, кожаные туфли. Казалось, что тысячелетняя история закончилась навсегда.

Последний массовый всплеск использования лаптей пришелся на тридцатые годы. Коллективизация, первые колхозы, безденежье — крестьяне снова, как сто лет назад, садились за кочедыки. Но это уже была агония. В сороковых, после войны, лапти в центральной России почти исчезли. Только в самых глухих углах, в Полесье, в северных деревнях, еще можно было встретить старика в лаптях — и то скорее как диковинку, чем как повседневность .

Кризис жанра, или как лапоть стал символом России

Сегодня лапоть можно увидеть в трех местах: в краеведческом музее, в сувенирной лавке и на сцене фольклорного ансамбля. Он стал символом, знаком, брендом.

Язык наш хранит лапоть крепче любого музея. «Лаптем щи хлебать» — значит жить в темноте, в невежестве, не знать городских тонкостей. «Не лыком шит» — о том, кто себе на уме, кого просто не проведешь, кто не так прост, как кажется. «Обуть в лапти» — обмануть, провести, оставить в дураках. «По лаптям встречают» — по одежке, по первому впечатлению .

А еще есть «лапотная Русь» — выражение, в котором смешались и жалость к отсталости, и гордость за свою особенность. Мол, не в шелках ходили, не в парче, а землю русскую отстояли, детей вырастили, культуру сберегли. И лапти тут — не обувь, а символ той самой загадочной простоты, которую иностранцы до сих пор в нас ищут и не могут найти.

Дизайнеры иногда вспоминают о лаптях. Появляются модели плетеной обуви из кожи, из текстиля, даже из пластика. Но это уже не лапти — это стилизация, игра, дань экзотике. Настоящий лапоть, пахнущий липовой корой и болотной водой, мокнущий в росе и скрипящий на морозе, остался в том времени, из которого мы вышли.

И все же, когда берешь в руки старый лапоть — музейный, истлевший, — чувствуешь что-то важное. Тысячи рук держали его до тебя. Тысячи ног исходили в нем эту землю. Он впитал пот и слезы, радость и усталость целого народа. И теперь молчит. Ждет, чтобы его снова сплели, снова обули, снова повели по росе за околицу.

Вряд ли дождется. Но память о нем останется навсегда.

А знаете ли вы, что плетение из лыка сейчас переживает второе рождение как вид ремесла? В разных уголках России мастера восстанавливают старинные технологии, плетут не только лапти, но и корзины, хлебницы, даже абажуры. Может, и у вас дома есть бабушкин лапоть, привезенный из экспедиции или найденный на чердаке? Или вы сами пробовали плести? Расскажите в комментариях — давайте соберем коллекцию народной памяти! Это интересно — услышать голоса из прошлого, которые все еще звучат в наших домах.