Искусство давать взятки

В уездном военном госпитале, где окна смотрели на унылый двор с перекошенным забором и вечной лужей посередине, лежал на третьей койке у стены один раненый — Фёдор Громов. Фамилия его, казалось, обещала силу и раскат, но сам он теперь был тих, как отсыревший порох: лежал, смотрел в потолок и только изредка морщился, когда в ноге начинало ныть так, будто кто-то там внутри лениво крутил ржавый гвоздь.

Приняли его без суеты. Приняли, записали, переложили. И забыли… Медсестра, молодая, с усталым лицом, сказала: «Ждите обхода».

И он ждал. Обход, однако, не спешил.

Прошёл день, потом второй. Врачи ходили мимо — быстро, с бумагами, с разговорами, с какими-то своими важными делами. У койки Громова никто не задерживался. Иногда ему казалось, что если он вдруг исчезнет, то заметят это не раньше, чем через неделю, да и то случайно, при пересчёте простыней.

На третий день к нему приехал друг — Семён Лиходеев. Человек он был видный, в шинели сидел крепко, говорил громко, и в каждом движении его чувствовалась привычка, что двери перед ним должны открываться.

Оглядев палату, лужу за окном и самого Громова, он нахмурился.

— Это что же за лечение такое? — сказал он, — это безобразие!

И тут же принялся лечить.

Подошёл к первой попавшейся медсестре, сунул руку в карман, вынул деньги и, не особенно понижая голос, сказал: «Девушка, давайте ускорим процесс».

Медсестра посмотрела на него так, как смотрят на человека, который предложил ей купить у него воздух в банке.

— Уберите, — сказала она тихо.

— Вы не поняли, — настойчиво продолжил Лиходеев. — Я за помощь.

— Уберите, — повторила она и ушла.

Семён удивился, но не отчаялся. Он пошёл дальше. Сначала он решил действовать через санитара — молодого парня с сонным лицом.

— Братец, — сказал Лиходеев, хлопнув его по плечу, — давай по-человечески.

Он ловко вложил деньги в карман халата. Санитар посмотрел вниз, достал купюры, аккуратно расправил их и… положил обратно в ладонь Лиходееву.

— Вы уронили, — сказал он и ушёл, даже не ускорив шага.

Лиходеев постоял, моргнул и отправился дальше. У двери ординаторской он поймал врача.

— Доктор, — сказал он уже с оттенком доверительности, — мы же взрослые люди.

Он попытался сунуть конверт прямо в историю болезни. Врач, не глядя, закрыл папку, и конверт остался торчать, как закладка в книге.

— История болезни — не почтовый ящик, — сухо заметил врач и вернул конверт обратно.

В следующий раз Лиходеев решил, что дело в форме, а не в содержании.

Он пришёл с пакетом.

— Тут… благодарность, — сказал он значительным тоном.

Медсестра открыла пакет, заглянула внутрь, где лежали фрукты, коробка конфет и аккуратно вложенные деньги, и спокойно вынула деньги, оставив всё остальное.

— Это лишнее, — сказала она. — А яблоки мы возьмём.

И ушла, унося пакет, но не смысл, который в него вкладывал Лиходеев.

Тогда он решил действовать тоньше.

Положил конверт на стол заведующего, отступил на шаг и сказал:

— Я ничего не оставлял.

Заведующий даже не поднял глаз. Медленно подвинул конверт обратно.

— А я ничего не брал.

— Но вы же его держите! — не выдержал Лиходеев.

— Держу, чтобы вернуть, — спокойно ответил тот.

Однажды Лиходеев, окончательно запутавшись, попытался зайти с другой стороны. Он позвал медсестру в коридор и шёпотом сказал:

— Хорошо, давайте так. Вы не берёте деньги. Я не даю деньги. Но помощь-то нужна?

— Нужна, — кивнула она.

— Ну так давайте сделаем вид, что это не деньги.

— А что это? — спросила она с искренним интересом.

Лиходеев на секунду задумался и, не найдя ответа, сказал:

— Ну… скажем… премия.

— Премии выписывает бухгалтерия, — ответила она и ушла.

Ситуация становилась всё более нелепой. Деньги у Лиходеева были, решимость — тоже, а вот применить их было решительно некуда. С каждым днём он всё больше походил на человека, который пытается открыть дверь, толкая её от себя, хотя на ней давно висит табличка «тянуть».

Тем временем приехала жена Громова — Анна Тихова. Она не говорила громко. Не размахивала руками. И денег сразу никому не предлагала. В первый же день она осталась в госпитале. На второй уже знала, где хранится чистое бельё. На третий помогала санитарке Марье Петровне менять утки и тихо слушала её жалобы на жизнь, зарплату и сына, который «всё никак не устроится».

Анна не торопилась. Она носила чай медсёстрам, подменяла кого-то на минуту, чтобы та могла выйти, запоминала имена и не забывала спрашивать:

— Как вы сегодня?

И люди, сначала равнодушные, начинали отвечать. Потом рассказывать. Потом советовать. Через неделю Анна знала в госпитале больше, чем некоторые из тех, кто там работал.

Однажды вечером к ней подошёл врач, тот самый, что раньше проходил мимо койки Громова, не останавливаясь.

— Вы жена? — спросил он.

— Да.

Он помолчал, посмотрел на неё внимательно и сказал:

— Здесь ему не помогут. Нужно переводить.

— Куда?

Он назвал больницу. Хорошую. Далёкую. Почти недоступную.

— По квоте, — добавил он. — Но квоты… сами понимаете.

Она кивнула.

— Сколько?

Врач не сразу ответил. Сначала посмотрел в окно, потом на свои руки, потом снова на неё.

Назвал сумму.

Анна не удивилась.

— Когда? — спросила она.

— Чем быстрее, тем лучше.

Через несколько дней Громова перевезли. В новой больнице его встретили иначе. Там не было ни лужи под окном, ни спешки мимо койки. Там его осматривали, лечили, говорили с ним.

Время, правда, было уже потеряно. Хромая нога так и осталась напоминанием о промедлении. Но жить можно было. И даже неплохо.

А Лиходеев, сидя однажды в коридоре той самой хорошей больницы, сказал Анне:

— Ничего не понимаю. Я предлагал больше. Всем. И никто не взял.

Анна устало улыбнулась.

— Понимаешь, деньги сами по себе никому не нужны. Человек берёт их только тогда, когда ему это приятно или выгодно для самого себя.

— А я как давал?

— Унизительно.

Лиходеев недоумевая смотрел на Анну, но, кажется, начал понимать о чем она говорит.

— Пойми, Семен, или ты даёшь столько, что отказаться невозможно… Или сначала становишься нужным, почти своим — и тогда тебе будут не против помочь и примут твою благодарность.