Хозяин тропы

Каждый, кто в детстве ездил к бабушке в деревню, знает, есть там одно стратегическое место... сортир. Оно располагалось за бабушкиным сараем, ровно на половине пути к курятнику.

В сарае, в полумраке гнилых досок и куриного помёта, обитало существо, которое природа, видимо, слепила в минуту мрачного отчаяния, когда все удачные чертежи уже кончились. Можно сказать, она его собрала из обрезков динозавра, уличного хулигана и взбесившегося пингвина.

Петух.

Бабушка назвала его Маркиз. Почему Маркиз? А потому что грудь колесом, хвост шлейфом, перья на шее переливаются так, будто их лакировал сам придворный мастер. Красный гребень, похожий на корону. Шпоры размером с бабушкин разделочный нож. Походка от бедра.

Маркиз топтал кур с видом собственника, не знающего отказа. Жрал зерно из корыта, чавкая и отбрасывая шелуху.

И знать не знал про существование девочки Маши. Пока она не совала нос за калитку.

Маше было пять лет. Организм маленький, а желание дойти до туалета... огромное.

Она не трогала его. Ни разу. Ни ногой, ни рукой, ни даже злым словом, которых в пять лет знаешь не больше трёх. Она просто шла мимо, стараясь ступать тихо-тихо, почти на цыпочках, сжавшись в комок.

Но стоило её тени упасть на порог сарая, внутри что-то взрывалось. Маркиз бросал курицу на полуслове, бросал недожёванное зерно, бросал даже свою вечную петушиную думу о том, кто тут главный. Он вылетал наружу с главной целью... подраться.

Маша хватала веник. Единственное оружие, которое оказывалось под рукой в этом аду. Эту жалкую связку сухих берёзовых прутьев на кривой палке. С ним против шпор, всё равно что с надеждой против пули.

Но она хватала, и начиналась битва, перед которой все морталкомбаты мира показались бы детским утренником в сельском клубе.

Она махала веником, отступая к заветной кабинке. Маркиз уклонялся, взлетал, бил лапой; казалось, весь предыдущий год он только и делал, что репетировал этот удар.

Силы были неравны. Что пятилетний ребёнок против полутора килограммов чистой злобы, спрессованной в перья и кости? Она прорывалась к туалету уже не потому, что хотелось, а из чистого упрямства. Просто не могла сдаться этому пернатому аристократу-уголовнику.

И однажды случилось то, что должно было случиться рано или поздно. В разгар очередной баталии Маркиз применил подлый приём. Нырнул под веник, взмахнул лапой, и огромная шпора вошла Маше прямо между бровей. Точнёхонько в то место, где у младенцев прячется третий глаз, который потом намертво засыпает, чтобы не видеть всей этой жизни.

Мир раскололся на три части. Первая часть — боль, такая острая и глубокая, что Маша забыла, как дышать. Вторая часть — кровь, тёплая, липкая, заливающая глаза, смешивающаяся со слезами, падающая на землю крупными каплями.

Третья — маркизова голова в сантиметре от лица, с этим жёлтым немигающим глазом и выражением, которое трудно передать словами. Но если попробовать, то получится что-то вроде «получи, зараза, теперь ты знаешь, кто здесь хозяин».

Маша заорала. Не от страха, нет, от бессилия и обиды. От непонимания, за что? Она же его не трогала! Она просто хотела в туалет, как все нормальные люди! Этот крик услышала бабушка на веранде.

Бабуля влетела в курятник с такой скоростью, что её домашний халат развевался, как чёрный плащ у Бэтмена. В правой руке она сжимала железный совок, орудие, выкованное, кажется, в самой преисподней. Тяжёлый, с острым краем, испачканный вчерашней золой.

Один удар. Она нанесла его с той короткой и страшной точностью, какая бывает только у людей, проживших жизнь в деревне и уставших от глупости этого мира.

Совок встретился с головой петуха в точке, где у него хранилась вся его дурацкая гордость. Звук получился короткий, плотный, без эха: «бдыщ». Маркиз сложился, точно тряпичная кукла, из которой разом высыпали все перья, и рухнул в крапиву.

— Если б в глаз, — запричитала бабушка, хватая Машу за плечи и таща к дому. — Если б в глаз, Маша, если б в самую роговицу, что бы я твоей матери сказала?

Она замазала зелёнкой рану между бровями. Маша вновь заревела, уже от жгучей боли.

Бабушка выдохнула. Посмотрела на распростёртое тело в крапиве. Вздохнула тяжело, по-крестьянски. Пошла в дом, взяла с веранды нож. Длинный, с деревянной ручкой, которым резали гусей и поросят. И двинулась к курятнику добивать раненую птицу.

И вот здесь, в этот самый момент, в Машиной голове случилось странное. Тихое, мутное, необъяснимое движение души, которое взрослые назвали бы жалостью, но в пять лет у этого чувства нет имени.

Она вдруг увидела, какой Маркиз красивый. Красный гребень, чёрная грудь с зелёным отливом, переливающаяся на солнце. Хвост, которым можно подметать небо. И имя, Маркиз, вдруг обрело плоть. Он и правда был красавец. Аристократ. Злой — да, злой как сам сатана, поменявший рога на шпоры. Но красивый. И живой. Ещё живой.

— Бабушка, не надо! — закричала Маша, повисая на руке с ножом. Она плакала уже в третий раз за час, и зелёнка смешивалась со слезами, и всё лицо стало похоже на карту военных действий. — Он же хороший! Маркиз! Не убивай его!

Бабушка замерла. Посмотрела на внучку, на нож, на крапиву. Вздохнула так, как вздыхают люди, которые за долгую жизнь поняли, что дети и животные делают одно и то же... несут чушь, но с полной искренностью.

— Ну пойдём, посмотрим, живой ли твой маркиз, — сказала бабушка.

Они подошли к крапиве. Маркиза там не было. Заглянули в сарай. То уже сидел на верхней перекладине. Живой. Здоровый. И с таким видом, словно ничего не случилось. Словно совок пролетел мимо него, а удар пришёлся по пустоте. Гребень набекрень, но глаза всё те же, жёлтые, немигающие, с вопросом: «Ну и чё?»

Бабушка медленно повернулась к Маше. В её глазах читалось: «Ну что, убедилась?»

— Зарезать этого шакала? — спросила она спокойно, почти ласково.

— Нет, нет, нет! — заорала Маша, вытирая зелёное лицо рукавом. — Мне уже не больно! Правда! Он просто испугался! Он больше не будет! Маркиз хороший!

Бабушка посмотрела на Маркиза. Маркиз посмотрел на бабушку. В этом взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни намёка на договороспособность.

Петуха не тронули. Правда, он не перестал драться. Ни капли. Но... Маркиз больше не трогал Машу, когда в её руках оказывался тот самый железный совок. С веником, пожалуйста, святая война за право дойти до туалета, с кровью, воплями и погоней. С совком, тишина.

Петух провожал её взглядом, полным ненависти, но не приближался. Ни на шаг. Он, видимо, решил, что совок — это низкий приём, недостойный маркиза. А веник, честный бой.

Маша иногда специально брала веник. И тогда начинался старый добрый мордобой, такой привычный, почти родной. Она бежала к туалету, отбиваясь прутьями, Маркиз летел следом, и в этом хаосе было что-то правильное. Ведь что если утром ты не подрался с Маркизом за право сходить по нужде, какой же это день?

Бабушка смотрела на эту войну с веранды, курила самокрутку и качала головой. И никто никогда не узнает о чём она думала на самом деле. Может быть, жалела, что не добила петуха совком. А может быть, гордилась внучкой.

© Ольга Sеребр_ова