Михаил Булгаков: Пепел, который стал книгой бестселлером

ссылка на фото

В ночь на 15 марта 1930 года Михаил Булгаков стоял у печи в своей маленькой московской квартире. В руках — триста страниц. Сто пятьдесят листов. Роман о Понтии Пилате, о прокураторе, который не нашёл в себе смелости, о мастере, который её нашёл слишком поздно. Первая редакция «Мастера и Маргариты». Вся.

Он разжигал огонь сам. Страница за страницей. Черновики с пометками на полях. Беловики, переписанные от руки. Почти четыре года работы — в печь. Потому что роман не давали печатать. Потому что пьесы запрещали одну за другой. Потому что в газетах его называли «внутренним эмигрантом» и «попутчиком, который сбился с пути». Потому что он был должен государству подоходный налог — полторы тысячи рублей, сумма, которую он не мог собрать даже с помощью брата из-за границы и переводов в сорок долларов . Потому что, как он сам написал брату за месяц до этого, «корабль мой тонет, вода идёт ко мне на мостик» .

Булгаков сжигал не просто текст. Он сжигал надежду, что когда-нибудь этот роман увидят живые люди. Не цензоры. Не осведомители, которые записывали каждое его слово на «Никитинских субботниках» и доносили в ОГПУ, какие именно фразы из «Собачьего сердца» могут показаться «наиболее возмутительными» . Настоящие люди. Читатели.

Пламя пожирало Пилата, Иешуа, Воланда, Коровьева, Бегемота и ту самую фразу, которую он потом выстрадал годами и которая стала эпиграфом ко всей его жизни:

Правда, пока что совершалось только зло. А благо казалось насмешкой.

Он не знал тогда, что через месяц — ровно через месяц — в его квартире зазвонит телефон. Абсолютно невероятное событие для 1930 года, когда лучшие умы страны гнили в лагерях или писали покаянные письма. И голос в трубке скажет с грузинским акцентом:

Булгаков, конечно, ответил «нет». И получил работу во МХАТе — должность ассистента режиссёра, сто пятьдесят рублей в месяц, большинство из которых уходило на погашение всё того же налога . Не свободу. Не издание романа. Не признание. Просто возможность не умереть с голоду. Но даже после этого звонка, даже после того, как Сталин лично распорядился его судьбой, Булгаков не мог печататься. Пьесы по-прежнему запрещали. Рукописи возвращали с пометкой «антисоветское явление» . «Бег», над которым он работал годами, задушили в зародыше — после шестидесяти одной репетиции, когда уже были готовы первые три картины с музыкой, когда артисты МХАТа расписались в получении ролей . Запрет. Просто запрет. Ни объяснений, ни апелляции.

И вот тогда, когда всё было кончено, когда казалось, что пепел той мартовской ночи — это приговор всему, что он напишет в будущем, Булгаков вернулся к пепелищу. Он не мог забыть те триста страниц. Пилат не отпускал его. Иешуа шептал с того света. Воланд хохотал и говорил: «рукописи не горят».

Это была не магия. Это был просто труд. Он сел и начал заново. Переписывать слово за словом. Восстанавливать сцены, которых не существовало в черновиках, — потому что черновики сгорели, и память подводила, и детали ускользали, и новые идеи вплетались в старый сюжет. Он писал урывками — между работой во МХАТе, между заказами на инсценировки, между провалами очередных пьес, которые запрещали уже после премьер.

Он писал, когда у него изъяли телефон и он не мог связаться с режиссёрами . Писал, когда денег не хватало даже на чай и кофе, и брат присылал посылки из-за границы с носками и чулками для жены . Писал, когда болел ревматизмом в сырой квартире и боялся, что из неё вынесут книги за неуплату . Писал, когда врачи нашли у него гипертонический нефросклероз — болезнь почек, которая убивала его медленно, день за днём, год за годом. Писал, когда зрение садилось так, что жену приходилось просить: «Почитай мне, я уже не вижу» .

И он успел. 13 февраля 1940 года он продиктовал Елене Сергеевне последнюю правку — в романе «Мастер и Маргарита» появилась фраза, которой не было в сожжённой версии: «…бежать, но бежать некуда». Через четыре недели Булгакова не стало .

Он умер безвестным. Для официальной советской литературы — несуществующим. Для читателей — именем, которое произносили шёпотом. Его роман пролежал в столе ещё двадцать шесть лет. Первая публикация — уже в шестидесятые, купюрованная, сокращённая, с вырезанными по цензурным соображениям главами. Полный текст — только в 1969 году, во Франции, куда его тайно вывезли диссиденты.

Он не увидел ни одной своей книги на прилавке. Не услышал ни одного зрителя в театре, который пришёл бы на «Бег» — его так и не поставили при жизни. Не получил ни одной премии. Он умер нищим, больным, забытым.

А потом — случилось то, что случается только с настоящей литературой. Он стал классиком. «Мастер и Маргарита» переведена на десятки языков, издана миллионными тиражами, разобрана на цитаты. Герои Булгакова живут теперь в головах читателей сильнее, чем многие реальные люди. Воланд пьёт коньяк по утрам, Бегемот разбивает градусник, Понтий Пилат ждёт лунной тропы.

И всё это началось в ту ночь, когда Булгаков стоял у печи. Потому что он нашёл в себе смелость, которой не хватило его мастеру: он не сдался. Он переписал роман заново. С нуля. Из пепла. Как будто знал: настоящие рукописи действительно не горят.

Почему это правда: Факт сожжения первой редакции «Мастера и Маргариты» подтверждён мемуарами Елены Сергеевны Булгаковой и письмами писателя брату . Запрет «Бега» зафиксирован в документах Главреперткома и материалах МХАТа . История телефонного звонка Сталина 18 апреля 1930 года описана в мемуарах и подтверждена архивными справками ОГПУ о реакции в интеллигентских кругах . Болезнь и обстоятельства смерти Булгакова — из медицинских документов и свидетельств Е.С. Булгаковой.