Тайна Дедушкиного Картуза, Ветра

Глава первая, в которой картуз чихает, а печка подсказывает

Жил-был мальчик. Звали его Ваня, но по-настоящему его звали «Эй, иди сюда!» — потому что он вечно пропадал где-то не там. То на чердаке ищет пропавшую кошку, то в колодце считает звёзды (они туда падают по ночам, между прочим), а то просто сидит на заборе и разговаривает с воронами. Вороны его уважали. Говорили: «Кар-р-р, парень с головой, жаль, что голова в картузе».

А картуз у Вани был особенный. Дедов. Дед Пётр — ох и чудила был! Он знал такие сказки, от которых у бабки ложки из рук выпадали, а самовар сам собой плясал казачка. Только вот год назад дед Пётр ушёл в лес по ягоды и… не вернулся. Искали его и с фонарями, и с собакой, и даже с бубном (местный фельдшер сказал, что бубен — от бесов). Ни следа. Остался Ване только картуз — клетчатый, с потёртым козырьком, с дырочкой на макушке («для проветривания мыслей», — говорил дед). И с пятном от малинового варенья, которое никак не отстирывалось.

В тот вечер сидел Ваня на крыльце. Солнце садилось за Стеклянную гору (так в деревне называли старый кирпичный завод, где битые бутылки переливались на закате). Ваня вздохнул и нахлобучил картуз поглубже.

— Эх, деда, — сказал он в пустоту. — Где ты теперь? Гуляешь, поди, по облакам с ангелами в шашки…

И тут картуз чихнул.

Нет, вы только подумайте! Ткань — она не чихает. Но Ваня явственно услышал: «Апчхи!» — и козырёк дёрнулся, будто живой.

Ваня снял картуз, повертел. Внутри — подкладка в горошек, потёртый шов, всё как обычно. Но когда он снова надел его, то услышал шёпот. Тоненький, как комариный писк, но разборчивый:

— Налево пойдёшь — печенье найдёшь. Направо пойдёшь — сон потеряешь. Прямо пойдёшь — главное не пугайся.

— Кто здесь? — спросил Ваня, оглядываясь.

— Кто-кто… Я — твой козырёк. А точнее — тот самый ветер, что дед в картуз зашил. Западный я ветер, по имени Свистун. Дедушка велел: когда мальчишке стукнет десять с хвостиком — отвести туда, где часы вверх ногами.

— Десять с хвостиком? — Ваня задрал нос. — Мне одиннадцать в позапрошлую субботу стукнуло! Аж два хвостика!

— Тогда тем более. Держись за меня, — сказал Ветер. — И не вздумай чихать в ответ. А то улетишь в обратную сторону.

Картуз свистнул — и Ваня почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но не резко, а мягко, будто его подхватила огромная перина. Дом, баня, колодец — всё уменьшилось, стало размером с грибной дождик, потом с муравья, потом с точку. А потом мир перевернулся: небо оказалось внизу, а земля — наверху. Ваня завизжал от восторга и страха одновременно. И полетел.

Глава вторая, про Пещеру Ветров и семейный скандал среди сквозняков

Летели они недолго, но красиво. Мимо пролетали облака, похожие на баранок, потом стая перелётных стихов (рифмованных очень грустно), потом огромная буква «Ы» — она стояла посреди неба и плакала, потому что никто не знал, зачем она нужна.

— Не обращай внимания, — прошептал картуз. — Это буквы заблудились. Часто бывает.

Наконец они влетели в чёрную дыру. Нет, не в космическую, а в совершенно обычную — в скале. Но внутри дыра оказалась дворцом. Представьте себе пещеру, где стены дышат. Где с потолка свисают не сосульки, а свитки со старыми ветрами. Где пол — из сухих листьев, и каждый лист шуршит на свой лад. Посреди пещеры сидели три человека. То есть не совсем человека. У них вместо рук были маленькие ураганы, а волосы шевелились сами по себе, даже когда ветра не было.

— А вот и Свистун! — прогудел один, с бородой из северного сияния. — Явился с мальчонкой! А мы спорили: вернёшься ты без картуза или без уха.

— Здравствуйте, братья, — сказал Свистун (голос его теперь доносился откуда-то из-под козырька). — Это Ваня. Сын Пети-сказочника. Вернее, внук.

— Знаем, знаем, — сказал второй, у которого были усики из тумана. — Внук того самого, который часы ломал. Я — Северный Ветер, Борей. Это — Южный, по имени Нот. А вон тот, лохматый — Восточный, Эвр. Мы тут главные. Только не пугайся.

Ваня не пугался. Он, наоборот, снял картуз, поклонился (как учила бабушка, когда встречала нечистую силу: не кланяйся, мол, но Ване почему-то захотелось вежливости).

— Здравствуйте, господа ветры. А зачем я здесь?

— Затем! — Борей стукнул кулаком из морозного воздуха. — Дедушка твой, Пётр Ершов (ага, тёзка того самого писателя, который «Конька-Горбунка» сочинил), полез в Город Перевёрнутых Часов. Думал, тайну времени раскроет. А вместо этого попал в замок. Тело его спит в часах, а Тень ходит по городу и командует.

— Как это — Тень командует? — не понял Ваня. — Тень — она же плоская и молчаливая.

— Обычно да, — вздохнул Нот, южный ветер, и от его вздоха по пещере разлилось тепло, как от печки. — Но в Перевёрнутом городе всё наоборот. Тени становятся главными, а люди — тенями. Твой дед перехитрил сам себя. Зашёл в город в полдень — а там был его личный вечер. Тень деда выскользнула и заявила: «Теперь я буду Петром, а ты стой на месте». И дед застыл.

— А как его освободить?

— Надо войти в город, найти свои часы — те, что отсчитывают твою жизнь — и перевернуть их обратно. Но город — хитрый. Он покажет тебе всё наоборот. Друзья станут врагами, свет станет тьмой. И главное — ты встретишь свою Тень. И ей придётся доказать, что ты — это ты.

Ваня почесал затылок (под картузом, конечно). Честно сказать, он ожидал, что приключения будут проще. Ну там — дракон, золото, царевна в темнице. А тут — собственная Тень!

— А можно я не пойду? — спросил он тихо.

— Можно, — ответил Восточный ветер Эвр. Он был самый молодой и, казалось, самый добрый. — Тогда твой дед навсегда останется внутри часов. А ты будешь расти и однажды забудешь, как он пахнет — пирогами и махоркой. Выберешь такое?

Ваня вспомнил, как дед сажал его на плечи, чтобы достать самую верхнюю вишню. Как дед шёпотом рассказывал на ночь, что «зайцы на самом деле — переодетые гномы, а звёзды — это дырочки от дедушкиных пуговиц». Как дед смеялся, когда у него в ухе оказывался кусочек ваты. И Ваня сказал то, что говорят настоящие герои:

— А картуз мой со мной?

— Картуз — твой компас, — сказали ветры хором. — Только смотри, чтобы не сдуло.

И они дунули все четверо сразу. Но не сильно, а ласково — так бабушка дует на обожжённый палец. Ваня поднялся в воздух, картуз засвистел, и они полетели дальше — к Стеклянной горе, за которой, как утверждал дедов календарь, находилась дверь в Город Перевёрнутых Часов.

Глава третья, про гору из слёз и реку, которая умеет слушать

Стеклянная гора оказалась не горой, а громадным холмом из битого стекла. Но не обычного, а волшебного: каждый осколок светился своим цветом и, если приложить ухо, можно было услышать чужой разговор.

— Осторожнее! — предупредил Свистун из картуза. — Тут нельзя ступать туда, где стекло красное. Это осколки злости — порежут душу. Жёлтые — осколки радости, по ним можно танцевать. Синие — грусти, по ним скользко. А зелёные — обмана, на них провалишься.

Ваня шёл осторожно, выбирая только жёлтые и белые (белые — это осколки тишины, на них мягко, как на снегу). Но вдруг он увидел в самом центре горы чёрное стекло. А в нём — отражение дедушки. Дед стоял, прижав руки к вискам, и шевелил губами: «Ва-ня, не хо-ди…»

— Дедушка! — крикнул Ваня и побежал, забыв про предупреждения.

Он наступил на красное стекло. Оно больно кольнуло — не ногу, а сердце. Ваня вдруг вспомнил, как однажды накричал на деда, когда тот случайно разбил его любимую кружку с паровозиком. Как было стыдно. Как он тогда спрятался под кровать и не выходил до вечера. Красное стекло вытаскивало все злые воспоминания, все обиды, всю злость, которую Ваня когда-либо чувствовал.

— Не слушай! — закричал картуз. — Это оно твою душу сосёт! Прыгай на синее!

Но на синем было скользко — Ваня упал на колени и заплакал. И вот тут случилось чудо. Его слёзы упали на синие осколки, и те запели. Тихим, очень печальным голосом они затянули колыбельную, которую дед пел Ване, когда тот болел корью. И от этой песни красные осколки потускнели. Жёлтые засияли ярче. А чёрное стекло с дедом пропало — оказалось, это была всего лишь ловушка, зеркало страха.

— Фух, — выдохнул Ваня. — А говорили, просто сказка.

— Кто говорил? — фыркнул картуз. — Сказки — они самые сложные. Потому что в них всё по-настоящему.

За Стеклянной горой текла Огненная река. Да-да, огненная — то есть из настоящего огня. Но огонь этот не горел, а течёт, как вода, переливаясь красным, оранжевым, жёлтым. И если ты злой — он обжигает. Если добрый — он прохладен, как родник.

— Как переплыть? — спросил Ваня.

— А ты расскажи реке свою самую грустную историю, — посоветовал Свистун. — Реки любят слушать. Особенно огненные.

Ваня сел на берег (берег был из спёкшейся глины, тёплой, как лежанка) и сказал:

— Здравствуй, река. Меня зовут Ваня. Самое грустное в моей жизни — это когда дедушка пропал. Я тогда неделю не разговаривал. А потом на чердаке нашёл его старый рубанок и понюхал. От рубанка пахло сосной и дедушкиными руками. Я прижал рубанок к щеке и просидел так два часа. А потом бабушка сказала: "Хватит, он не воскреснет". Но я верю, что воскреснет. Вернее, я его сам спасу.

Река загудела. Пламя её стало тише, спокойнее, и посередине образовалась дорожка — сухая и прохладная, как мрамор.

— Иди, — прошептал огонь. — Но помни: не оглядывайся. Кто оглядывается на своё горе, тот тонет.

Ваня пошёл. Шёл ровно, глядя только вперёд. Сзади слышались голоса: то бабушкин, то мамин, то собаки Шарика, который скулил. Но Ваня не обернулся. И правильно: потому что тот, кто оборачивается на Огненной реке, превращается в пепел воспоминаний, а это, между прочим, хуже, чем просто пепел.

Он перешёл. И оказался перед воротами из слоёного теста. Да-да, ворота были печёные, с сахарной глазурью и кунжутом. А на них висела табличка: «Город Перевёрнутых Часов. Добро пожаловать! Заходи задом наперёд».

Глава четвёртая, где всё наоборот и очень вкусно пахнет

Ваня, конечно, не стал заходить задом наперёд. Он вошёл как обычно — лицом вперёд. И сразу понял, что ошибся. Потому что город оказался… перевёрнутым. Там дома стояли на крышах, и в них жили на потолках. Фонари светили вниз, но не светом, а тьмой — то есть они делали всё вокруг чернее. Люди ходили спиной вперёд, разговаривали наоборот: «тевирП» означало «Привет», а «ястирбоТ» — «Ты боишься?»

— Тш-ш-ш, — прошептал картуз. — Не привлекай внимание. И ни в коем случае не иди по часам. Часы здесь — главные.

Посреди города стояла башня. На башне — часы. Только стрелки на них крутились против солнца, а цифры были расположены зеркально. «12» было внизу, а «6» — наверху. И каждый раз, когда секундная стрелка делала тик, кто-то из жителей громко говорил: «А теперь я моложе на минуту!» Потому что в этом городе время шло вспять. Дети становились младенцами, старики — молодыми, а потом и вовсе исчезали.

— Ужас какой, — прошептал Ваня.

— Это не ужас, это магия, — поправил его вдруг чей-то скрипучий голос.

Ваня обернулся. Перед ним стоял старый-престарый клоун. На нём был костюм в горошек, но горошины были квадратными. На лице — грустная улыбка, нарисованная не краской, а настоящей грустью.

— Ты кто? — спросил Ваня.

— Я — бывший Смех. А теперь — Инспектор Времени. Дело в том, мальчик, что, когда часы перевернулись, весь юмор ушёл из города. Осталась только ирония. Это когда смешно, но на самом деле плакать хочется. Ты за кем пришёл?

— За дедушкой. Пётр его зовут. Он сюда вошёл и пропал.

— А-а, — клоун вздохнул и стал ещё старше, прямо на глазах. — Петя-сказочник. Да, его Тень теперь за главного. Ходит по Городской управе, часы крутит как хочет. Приказала, чтобы все жители отдавали ей свои «ещё пять минут». Знаешь, что такое «ещё пять минут»? Это когда мама говорит «спать через пять минут», а ты выигрываешь целую вечность. Так вот, Тень собирает эти вечности, чтобы стать настоящей.

— А где моя Тень? — спросил Ваня, оглядываясь. Тени у него не было. Совсем. Даже от фонарей.

— Твоя Тень ждёт тебя у фонтана, — сказал клоун. — Только учти: она — это ты, только без совести. И она очень зла, что ты её не носишь с собой, а всё в картузе своём прячешься.

Ваня пошёл к фонтану. Фонтан был не из воды, а из времени — сверкающие струйки минут падали вниз и превращались в прошлое. И около фонтана стояла… Она. Его Тень. Чёрная, плоская, но при этом умеющая держать руки в карманах. У неё было лицо Вани, только перевёрнутое: где улыбка — там печаль, где глаз — там пустота.

— А вот и хозяин пожаловал, — сказала Тень насмешливо. — Решил забрать дедушку? А себя забрать не хочешь? Я тут, знаешь ли, неплохо устроилась. Могу стать тобой. А ты станешь тенью. Плоской, серой, безвкусной. И будешь ходить за мной следом и делать «как я».

— Не буду, — твёрдо сказал Ваня. — Я — это я. А ты — это только моя тень. Без меня тебя нет.

— Ошибаешься, — Тень щёлкнула пальцами, и вокруг потемнело. — В этом городе всё наоборот. Так что теперь я — человек, а ты — отражение. Давай сразимся. Три поединка. Выиграешь — дед твой освободится, и я вернусь к тебе в ноги. Проиграешь — навсегда останешься здесь, будешь показывать время на башне.

Глава пятая, про поединок с Тенью и дедушкину хитрость

— Давай бороться! — сказала Тень. — Кто кого прижмёт к земле.

Она кинулась на Ваню. Но Ваня был обычный мальчик, а Тень — невесомая. Он пытался схватить её за плечи, а руки проходили сквозь неё, как сквозь туман. Тень же, наоборот, могла его хватать. Она нажала ему на грудь — и Ваня упал.

— Раз-два, — считала Тень. — Сдавайся.

— Не-а, — прохрипел Ваня, лёжа на спине. И тут он понял. Тень — плоская. Она не может бороться там, где есть объём. Он вскочил, подбежал к фонтану времени, зачерпнул пригоршню минут (они оказались липкими, как варенье) и выплеснул их на Тень. Минуты приклеили Тень к земле. Она дёргалась, но не могла оторваться.

— Это нечестно! — заверещала она.

— Это честно, — сказал Ваня. — Время сильнее любой тени.

Первый поединок он выиграл. Но Тень только рассмеялась.

Второй поединок: на хитрость.

— Отгадай три загадки, — сказала Тень. — Если отгадаешь — я проиграла. Если нет — прощай, дедушка.

Первая загадка: что можно держать в руках, но нельзя потрогать?

Ваня подумал. Вспомнил, как дед говорил: «Внук, слово — оно как птица: вроде держишь, а погладить нельзя». И ответил: «Слово».

— Правильно, — скривилась Тень.

Вторая загадка: что становится больше, если его перевернуть?

Ваня посмотрел на часы на башне. Перевёрнутые. И понял: «Число 9. Если его перевернуть, получится 6, а 6 меньше. Нет… 8? Если перевернуть — всё равно 8. А что же?» И тут картуз шепнул: «Дырка от бублика». Ваня рассмеялся и ответил: «Дыра. Если перевернуть дыру, она такая же дыра, но кажется больше, потому что меняется угол зрения».

Тень затопала ногами (хотя ног у неё не было). Это была правильная хитрость.

Третья загадка: что у дедушки в картузе?

— Это не загадка! — возмутился Ваня. — Это секрет!

— А в городе всё наоборот. Секреты становятся загадками.

Ваня снял картуз. Заглянул внутрь. Пощупал подкладку. И нащупал маленький клочок бумаги, зашитый в шов. Он разорвал нитку (бабушка потом пришьёт, не страшно) и прочитал: «Смейся громче, чем плачешь — и время пойдёт туда, куда надо».

— Там смех, — сказал Ваня. — Зашитый дедушкин смех.

Тень замерла. Потом завыла. Потому что третий поединок она проиграла.

Третий поединок: на любовь.

— Ладно, — прошипела Тень, становясь всё чернее и чернее. — Силу ты показал, хитрость — тоже. Но любовь… Любовь — это про меня. Потому что я — твоя тень, я всегда с тобой, куда бы ты ни пошёл. Я люблю тебя так, как никто другой — без условий, без просьб. Я просто следую за тобой.

Ваня задумался. А ведь правда. Тень никогда не предаёт, никогда не уходит, даже когда он злится или боится. Тень не говорит «ты плохой» или «уйди». Она просто рядом.

— Ты права, — тихо сказал Ваня. — Ты — часть меня. И я тебя люблю. Но не как хозяин слугу, а как… ну, как правую руку левую. Мы одно целое.

Он подошёл к Тени и обнял её. Это было странно — обнимать то, у чего нет тела. Но Ваня представил, что обнимает самого себя в самый добрый день. Тень задрожала. Из чёрной стала серой, потом белой, потом прозрачной. А потом заплакала. Слезы у тени были обратными — тёплыми и солёными, как у людей.

— Никто никогда меня не обнимал, — прошептала она. — Даже дедушка говорил: «Тень — она не живая».

— А я говорю: живая. Раз плачет — значит, живая.

И Тень растворилась. Вернее, не растворилась, а прилипла к ногам Вани, как и положено тени. Только теперь она была не плоской, а объёмной — она отбрасывала свет, а не тьму. Потому что внутри у неё поселился маленький фонарик любви.

В тот же миг часы на башне дёрнулись, заскрипели — и стрелки пошли правильно. Цифры перевернулись. Время потекло вперёд, как молоко в кувшин. Город начал переворачиваться: дома встали на фундаменты, люди пошли лицом вперёд, а фонари засветили светом. И из главных часов — медных, с паутиной — вышел дед Пётр. Живой, настоящий, с малиновым пятном на рубахе.

— Ванюша! — закричал дед. — А я говорил, что картуз не простой!

Они обнялись так крепко, что картуз чуть не лопнул по швам. Дед пах пирогами, махоркой и сосновым рубанком — всем тем, что Ваня так любил.

— А как ты выбрался? — спросил Ваня.

— А когда моя Тень (ты её, кстати, победил!) перестала быть главной, я просто проснулся. У меня во рту была зажата пуговица — знаешь, на память. Я её выплюнул — и готов.

Глава шестая, финальная, о возвращении и тайне, которая всегда с тобой

Обратный путь был легче. Огненная река сама расступилась, Стеклянная гора показала тропинку из белых осколков (тишина, как вы помните, самая мягкая). А в Пещере Ветров их уже ждали с пирогами. Северный ветер испёк пирог из инея (холодный, но вкусный), Южный — из зноя (горячий, с маком), Восточный — из утренней росы (мокрый и сладкий), а Западный Свистун просто заварил чай из одуванчиков.

— Ну что, внук, — сказал дед Пётр, когда они сидели на крыльце родного дома (ветры доставили их точнёхонько на то место, откуда Ваня улетел). — Понял главную тайну картуза?

— Что там смех зашит? — спросил Ваня.

— Смех — это половина. А вторая половина — дырочка на макушке. Для чего она?

— Для проветривания мыслей, — хором сказали они и засмеялись.

А потом дед объяснил самое важное. Он сказал: «Тень не враг, внук. Тень — это то, что у тебя внутри. Боишься — тень становится большой. Злишься — тень становится чёрной. Любишь — тень становится прозрачной. А дырочка в картузе нужна, чтобы твои страхи вылетали наружу и превращались в ветер. Ветер их уносит. И остаётся только смех».

Ваня надел картуз. Дырочка на макушке тихонько свистела — это Западный ветер прощался. Или, наоборот, здоровался. Ведь в сказках, как в часах, конец — это всегда начало.

И с тех пор, если вы пройдёте мимо деревни за Стеклянной горой, вы увидите мальчика в клетчатом картузе. Он сидит на заборе и разговаривает с воронами. Только теперь вороны говорят ему: «Кар-р-р, молодец! А дедушка твой, слышь, опять в Пещеру Ветров собрался — теперь уже за новыми сказками».

А картуз иногда чихает. Особенно когда пахнет малиновым вареньем и свободой.

P.S. Дедушка Пётр, кстати, вернулся не один. Он привёз из Города Перевёрнутых Часов целую корзину перевёрнутых конфет. Они такие: сначала во рту горькие, а потом — сладкие-сладкие. Бабушка сказала, что это называется «жизнь». Но Ваня считает, что это называется «волшебство». А разве есть разница?