«Ракеты летят. Дети ждут. Чиновники воруют. Всё как обычно»

Каждые час российский телевизор показывает больного ребёнка с просьбой его родителей помочь ему вылечиться и жить . Каждый день по телевизору по всем каналам страна просит граждан скинуться на эту помощь. В это же самое время в другом «эфире» страны один залп «Урагана» сжигает шестнадцать миллионов рублей за шестнадцать секунд. Я решил посчитать. Вслух. И то, что получилось — не конспирология. Это просто арифметика.

Два канала. Одна страна. Разные приоритеты.

Я включаю телевизор.

Привычное движение, почти рефлекторное. Нажимаю кнопку — и экран оживает. Казалось бы, что может быть проще? Но с некоторых пор это простое действие превратилось для меня в маленькую личную пытку. Не потому что показывают что-то ужасное. Не потому что льётся кровь или звучат взрывы. Нет. Пытка тихая, почти камерная. На экране — ребёнок. Маленький. Может, ему месяц. Может, год. Может, три. Большие глаза, бледное личико, трубочки и капельницы вместо игрушек, больничная палата вместо детской комнаты. И голос за кадром, который говорит: «Помогите. Пожалуйста. Нам не хватает денег».

Каждые пятнадцать-двадцать минут. Каждый день.

Я помогаю. Переводил деньги, возил вещи, возил продукты — пока не понял, что чем лучше вещи, тем меньше они доходят до тех, кому предназначены. Это отдельная история, и она тоже многое говорит о нашей системе. Но сейчас не об этом.

Сейчас я хочу поговорить об арифметике. Простой, школьной арифметике. Той самой, которую почему-то никто не хочет считать вслух.

________________________________________

Арифметика войны и арифметика детства

Итак, давайте считать. Открыто, честно, без купюр.

Один выстрел из автомата Калашникова — около 20 рублей.

Это звук, длящийся долю секунды, — и двадцать рублей исчезают в воздухе вместе с гильзой. А теперь представьте, сколько таких выстрелов звучит за один день. За одну неделю. За пятый год подряд.

Один выстрел из миномёта калибра 82 мм — около 24 000 рублей.

Двадцать четыре тысячи рублей. Это средняя пенсия российского пенсионера за месяц-полтора. Это стоимость нескольких курсов лекарственной терапии для больного ребёнка. Это — одна мина. Один хлопок. Один клуб дыма. И тишина.

Один выстрел из танковой пушки Т-72 — около 50 000 рублей.

Пятьдесят тысяч рублей. Я держу эту цифру в голове и начинаю думать: а что можно купить на пятьдесят тысяч рублей для больного ребёнка? Консультацию в хорошей клинике? Несколько недель медикаментозного лечения? Оплатить часть дорогостоящей операции? Всё это — цена одного танкового выстрела. Одного. А Т-72 делает десятки выстрелов за один бой. И таких танков — сотни.

Один выстрел из артиллерийской пушки калибра 122 мм — около 40 000 рублей.

Сорок тысяч. Каждый снаряд — это курс реабилитации для ребёнка после тяжёлой операции. Или несколько месяцев физиотерапии. Или дорогой препарат, которого нет в бесплатном перечне, но который есть в списке «жизненно необходимых». Только вот родителям об этом не говорят. Им говорят: «Собирайте деньги». И они собирают — рубль за рублём, пост за постом в социальных сетях, слёзы за слезами.

Одна ракета РСЗО «Град» — около 1 000 000 рублей.

Миллион. Один миллион рублей — одна ракета «Град». Знаете, что такое залп «Града»? Это сорок ракет. Сорок миллионов рублей — в воздух, в землю, в дым. За несколько секунд. А теперь я смотрю на экран телевизора, где мать плачет и просит собрать миллион рублей на операцию её дочери. Миллион рублей, который она собирает месяцами. Один выстрел «Града» — и эта девочка была бы спасена. Один выстрел. Один.

Одна ракета РСЗО «Ураган» — также около 1 000 000 рублей.

И снова миллион. «Ураган» делает шестнадцать ракет за залп. Шестнадцать миллионов рублей — шестнадцать секунд. Шестнадцать детей, которым эти деньги могли бы подарить жизнь, остаются с телевизионными призывами и пустыми банковскими счетами их родителей.

Наглядное пособие по государственным приоритетам. Для тех, кто не понял с первого раза.

Бухгалтерия, от которой стынет кровь

Я не военный стратег. Я не экономист. Я — обычный человек, который умеет считать и у которого есть глаза и совесть. И вот что я вижу своими глазами.

Пока на одном экране страны идут сборы средств на лечение детей — рубль за рублём, смс за смс, репост за репостом, — на другом «экране» страны, который мы все пытаемся не замечать, счёт идёт на совершенно иные суммы. Там не просят. Там тратят. Легко, привычно, без объяснений и без отчётов перед народом.

Один залп «Урагана» — шестнадцать миллионов рублей. Шестнадцать детей, которым нужна операция стоимостью в миллион рублей, могли бы получить её мгновенно. Не по телевизору с мольбами. Не через три месяца сбора средств. Мгновенно.

Но нет. Ракеты летят. А дети ждут.

И здесь возникает вопрос, который я задаю себе каждый раз, когда вижу этот ролик: кто принял решение, что ракеты важнее детей? Кто провёл это совещание? Кто поставил подпись под этим моральным уравнением? Я очень хотел бы познакомиться с этим человеком. Или с этими людьми. Хотел бы спросить их в глаза: как вы спите? Что снится вам по ночам?

Впрочем, я догадываюсь, что они спят прекрасно. На дорогих простынях, в охраняемых особняках, построенных на деньги, которые тоже когда-то были чьими-то «статьями расходов».

________________________________________

О чиновниках, откатах и детских жизнях

Вот тут я хочу остановиться особо. Потому что было бы несправедливо валить всё на абстрактное «государство». Государство — это мы все. А вот конкретные люди в конкретных кабинетах с конкретными портфелями — это совсем другая история.

Они шли к своим постам долго и дорого. Они платили за назначения, покупали лояльность, строили коалиции и устраняли конкурентов. Это тоже стоит денег. Больших денег. И теперь эти деньги нужно «отбить». С процентами. Желательно с такими, чтобы хватило не только внукам, но и правнукам. И желательно правнукам, живущим где-нибудь подальше от тех проблем, которые их деды так ловко «решали».

Именно поэтому любая статья расходов в нашей стране — это не просто цифра в бюджете. Это кормушка. Это система. Чем больше расходов — тем больше откатов. Чем дороже снаряд — тем жирнее комиссионные. Чем масштабнее операция — тем больше людей кормится с её бюджета. Это не конспирология. Это — наша с вами реальность, которую мы наблюдаем каждый день, но почему-то продолжаем делать вид, что не замечаем.

А на другом конце этой схемы — мать с больным ребёнком на руках, которая стоит перед камерой и просит. Просит нас с вами. Не их. Нас. Потому что с нас — можно. Мы поможем. А с них — нельзя. Потому что они — власть. А власть у нас не просят. Власть у нас только даёт указания. Распоряжения. Разрешения. Иногда — ордена.

Отлаженный механизм. Ни одного лишнего движения.

Сколько стоит совесть?

Мне говорят: «Это сложно. Это война. Так устроен мир». Хорошо. Допустим. Мир устроен сложно, и войны случаются, и расходы на оборону — это данность. Я не пацифист и не наивный мечтатель. Я понимаю, что страну нужно защищать.

Но я также понимаю вот что: страна — это прежде всего её люди. И если эти люди — дети, которые умирают от болезней, поддающихся лечению, пока государство тратит миллиарды на снаряды, — то что именно мы защищаем? Территорию? Флаг? Статус великой державы?

Великая держава — это та, в которой дети живут. Не та, в которой дети умирают в ожидании денег, которые народ собирает по рублям через телевизионные ролики.

Я перевожу деньги. Продолжаю переводить. И буду переводить — потому что у меня есть совесть, и я не могу смотреть в эти глаза на экране и ничего не делать. Но с каждым новым переводом во мне растёт не гордость от доброго дела, а злость. Тихая, горькая злость от понимания того, что моя помощь — это пластырь на ране, которую намеренно не зашивают. Потому что незашитая рана удобнее. Она держит людей в постоянном чувстве вины и долга. Она отвлекает. Она канализирует народный гнев в сторону телеэкрана с больными детьми вместо кабинетов, где принимаются решения.

Ежевечерний ритуал небезразличного гражданина. Помогает. Злится. Снова помогает.

Заключение: простая математика

Позвольте подвести итог.

Я не пацифист. Повторю это ещё раз, чётко и без оговорок. Я понимаю, что страну нужно защищать. Я понимаю, что война — это жертвы, это расходы, это боль. Я понимаю, что наши солдаты гибнут — и это тоже цена защиты Родины. Горькая, невыносимая, но цена.

Но вот что не даёт мне покоя.

С 1941 по 1945 год — за четыре года — наши деды освободили всю страну. Всю. До последнего клочка земли. Потом прошли через всю Европу. Потом — Япония, Маньчжурия, часть африканского континента. Четыре с половиной года — и победа. Полная, окончательная, со знаменем над рейхстагом. При том, что воевали в буквальном смысле на пределе человеческих возможностей — голодные, разутые, с винтовкой на троих в начале войны, на морозе, в окружении, без связи, без нормального снабжения.

А сейчас? Сейчас идёт пятый год. И мы не можем полностью освободить одну Донецкую область. Одну. Область нашей собственной страны. При несопоставимо более мощном вооружении, при современных системах связи, при спутниковой разведке, при всей той мощи, о которой деды 41-го года не могли даже мечтать. И где это знаменитое «Мочить в сортире»?

Так в чём же дело? Что происходит? Чего не хватает?

Денег? Не думаю. Деньги есть. Их много. Вопрос в другом — куда они уходят. И здесь я скажу прямо то, о чём многие думают, но вслух произносить не решаются: воруют. Воруют и в мирное время — это мы знаем давно. Телевизор показывает ежедневно между просьбами помочь несчастным детям. Но, судя по всему, воруют и на войне. Так, как не снилось никакому мирному бюджету. Потому что война — это идеальное прикрытие. Всё секретно. Всё — государственная тайна. Никакой проверки, никакой прозрачности, никакой ответственности. Списать можно всё. На потери. На боевые условия. На форс-мажор.

Деды наши не воровали на войне. Некогда было. Некому было. И незачем — они воевали за жизнь, за детей, за само существование страны. Это была война на выживание, где воровство означало смерть товарища рядом. Там оно каралось немедленно и жёстко. И сейчас на поле боя наши дети и братья воюют как герои. Не на жизнь, а на смерть.

Но в тылу, в тиши кабинетов высоких военных начальников — контракты, тендеры, поставки, логистика. А где контракты — там и откаты. Где поставки — там и пересортица. Где логистика — там и «усушка-утруска». И пока одни умирают в окопах, другие очень неплохо живут в тылу, обеспечивая этих первых всем необходимым — ровно настолько, чтобы война не заканчивалась. Продолжалась. Потому что конец войны — это конец кормушки. И это не досужие домыслы и не кухонные разговоры — это подтверждают вполне официальные факты. Многочисленные аресты и посадки высокопоставленных чиновников и офицеров Министерства обороны красноречиво свидетельствуют о том, что в этом ведомстве всё обстоит совсем не благополучно. Когда людей в погонах и при портфелях берут под стражу прямо в разгар войны — это уже не намёк, это диагноз. И именно это — воровство, коррупция, система откатов, выстроенная до последнего винтика, — и дало нам тот результат, который мы сегодня наблюдаем при ведении СВО. Не противник силён. Система прогнила изнутри. Уверен, что и верховному доводят не всю правду, как обстоят дела на самом деле. И это позволяет воровать ещё больше и ещё дольше. А каждый день — это смерти наших детей и на фронте, и в больницах.

И вот она — настоящая причина, по которой за четыре года Великой Отечественной освободили полмира, а за четыре с половиной года специальной военной операции не могут закрыть один вопрос в одной области.

И вот она — настоящая причина, по которой на экране моего телевизора каждые двадцать минут появляется плачущая мамочка с больным ребёнком и с протянутой рукой.

Деньги в стране есть. Их просто берут — и несут не туда.

А дети ждут.

Собрали ..... но не успели.

А теперь уважаемый читатель скажите честно в комментариях: вы всерьёз верите, что за пять лет при нынешнем уровне воровства в погонах и без — мы могли победить? Или нам снова предложат гордиться процессом, пока дети собирают деньги на возможность жить через телевизор?