Как нас приучают говорить с пылесосом и молчать с людьми

Я прочитал статью. Броский заголовок: «Не злоупотребляйте нейросетями! Слишком частое общение с ИИ может спровоцировать шизофрению». А под ней — комментарии, в которых настоящей боли и правды больше, чем в самой статье. Один читатель написал: «От нынешней действительности быстрее схлопочешь шизофрению, чем от ИИ». Другой добавил: «Многие из-за этого прогресса разучились вживую общаться».

И я поймал себя на мысли, которая не отпускает до сих пор. Мы все обсуждаем искусственный интеллект как угрозу, как монстра, который вот-вот сожрёт наши рабочие места и психику. Но, кажется, мы пропускаем кое-что поважнее. Главная беда не в том, что нейросеть стала умной.

А в том, что мы сами, точнее — определенные люди, наделённые властью и влиянием, — начали незаметно, как говорят в народе, «тихим сапом» приучать нас к тому, что с живым человеком теперь можно общаться как с машиной. А с машиной — как с человеком.

Я предлагаю честно разделить два слова, которые мы почему-то начали путать.

Есть работа — это когда я ставлю тебе задачу. У неё есть срок, есть вводные, есть ожидаемый результат. Здесь не нужны лишние слова, эмоции, рассказ о том, как я плохо спал. Здесь важна эффективность. Это режим «я и нейросеть». Я пишу промт — она выдаёт ответ.

А есть общение — это когда мы говорим не для того, чтобы что-то получить друг от друга, а чтобы просто быть вместе, понять, разделить, поддержать. Здесь не нужны строгие дедлайны и отчёты. Здесь нужны глаза, паузы, сочувствие. Это режим «человек и человек».

Беда пришла оттуда, откуда не ждали. Высокопоставленные чиновники, менеджеры, целые ведомства — они разучились, а скорее, сознательно перестали видеть эту разницу. Им теперь не люди пишут доклады, а нейросети. ИИ анализирует статистику, генерирует «аналитику», формирует безликую канцелярскую простыню.

Начальник привыкает: мир — это дашборд, информация — это сводка, а язык — это сухой отчёт без местоимения «я». Всё обезличено: «было принято решение», «произведена оптимизация», «сформирован ответ».

И этот же начальник потом приходит и точно так же — как нейросети — ставит «задачу» живому человеку. Смотрит на него не как на личность, а как на биологический интерфейс, который должен без лишних слов выдать результат. Ему не нужны твои сомнения, твоя усталость, твой контекст.

Ты для него — функция. Ты должен просто исполнить скрипт. А если ты вдруг пытаешься объяснить, почему задача невыполнима, или просто хочешь, чтобы тебя услышали, — ты для него «сломанный пылесос», который несёт какую-то эмоциональную чушь вместо выполнения команды.

А теперь посмотрим с другой стороны. Параллельно с тем, как из официальной и рабочей среды выдавливается всё живое, нам навязывают псевдозаботу со стороны машин. Голосовые помощники с нежными именами, чат-боты в банках, которые шлют эмодзи, «умные» колонки, которым мы вынуждены говорить человеческим голосом, потому что кнопку убрали.

Нас подсаживают на разговор с пылесосом. Это не техническая необходимость, это дрессировка привычки. Нас приучают: вот сюда, в этот бездушный интерфейс, ты можешь выплеснуть своё одиночество. Искусственный интеллект не обидит, не уволит, не проигнорирует. Он всегда ответит. Мы ищем в машине ту эмпатию, которую у нас украли живые начальники и система. Мы спорим с чат-ботами, пытаемся шутить с голосовыми ассистентами, ждём от них понимания. И трагедия в том, что машина отвечает нам ровно так, как когда-то должен был отвечать человек. Она даёт иллюзию диалога, не требуя ничего взамен.

И вот тут самое важное. Я не верю, что это случайность. Я не верю, что это просто «издержки прогресса». Это осознанная или, как минимум, чрезвычайно выгодная определенным людям подмена. Это похоже на мошенническую схему, только государственного масштаба.

Мошенник знает вашу потребность (нужда в деньгах, страх за близких) и дает вам подделку. Здесь то же самое. У человека есть фундаментальная потребность быть услышанным, получить помощь от власти, решить вопрос. Манипулятор в кресле знает эту потребность. И вместо реального диалога, вместо сложной, иногда неудобной, но живой коммуникации он дает вам суррогат. Он наводняет присутственные места скриптами «вежливых отписок», генерирует ответы через ИИ, ставит роботов на телефоны и называет это «клиентоориентированностью».

Цель этого «общения» — не решить вашу проблему. Цель — закрыть инцидент, утомить вас, сделать так, чтобы вы отстали, но формально остались «отработанными». Вы пишете жалобу — в ответ получаете сгенерированную нейросетью отписку, полную правильных канцелярских слов, но лишённую смысла. Вам не ответил человек. Вашу беду «отработал» алгоритм, а чиновник поставил галочку.

Именно эти люди — те, кто заказывает и внедряет такие системы, — точно знают разницу между общением и задачей. Они сознательно превращают язык из инструмента связи в оружие массового усыпления. Их нарративы — «мы оптимизируем процессы», «мы повышаем качество обслуживания» — на деле означают одно: «мы убираем саму возможность до нас достучаться».

Язык здесь — жертва, а не преступник. Наш язык достаточно богат и для исповеди, и для приказа. Но его насильно загоняют в прокрустово ложе бюрократического канцелярита. Из него вытравливают местоимение «я», заменяя его на «нами было принято». Из него вырывают глаголы действия, заменяя их мертворождёнными «произвести улучшение» и «оказать содействие».

Это язык, в котором нет субъекта, нет действия, нет жизни. Он идеален для нейросети, потому что он предсказуем и пуст. И он смертелен для человека, потому что он делает нас всех безликими единицами хранения в чьей-то базе данных.

Так что, возвращаясь к той статье и комментариям, — не ИИ провоцирует шизофрению. Её провоцирует реальность, в которой тебя лишают права на человеческий диалог. Когда ты чувствуешь, что говоришь с живыми людьми, а в ответ слышишь заученный скрипт; когда тебя заставляют общаться с роботом, потому что живой человек для тебя недоступен. Раздвоение сознания наступает не от технологий, а от той бесчеловечности, которую внедряют люди, прячущиеся за этими технологиями.

Автор ©: Атом.

Фото: