Красная земля, чёрная земля

Австралийское издание The West Australian 2 февраля сообщило об инциденте в Перте: "В Мемориальном парке ветеранов Порт-Кеннеди неизвестные нанесли пророссийскую символику на списанный немецкий танк Leopard, который установлен там в качестве памятника. Корпус боевой машины осквернили литера «Z» и лозунг «Слава России!», выражающие поддержку спецоперации по защите Донбасса".

Февраль 2023 года. Австралия. Сидней.

Флаги хлопали на ветру, как мокрые простыни на верёвке. Триколор, Андреевский, и ещё один — жёлто-синий с малиновыми лампасами по краям, знамя Кубанского казачьего войска, сшитое в 1953 году в подвале русского клуба в Стратфилде. Знамя держал Геннадий Петрович Сорокин, семьдесят четыре года, бывший токарь с завода в Пенрите. Держал обеими руками, как держат гроб, — торжественно и тяжело.

— За Россию! За наших! — крикнул кто-то в толпе. Человек сорок, может, пятьдесят. В основном пожилые, но были и молодые — внуки, правнуки, те, кто приходил сюда скорее из семейной привычки, чем из убеждения. Стояли на траве у памятника, в парке, где по субботам австралийцы жарили барбекю и не обращали на митинг никакого внимания.

Геннадий Петрович не кричал. Он стоял и смотрел, как его внучка Катя, двадцать два года, студентка-медик из УТС, снимала всё на телефон. Она не пела гимн. Просто снимала — для чего-то, для кого-то. Может, для своего аккаунта социальной сети, запрещенной в нынешней России, где у неё были фотографии сёрфинга в Бонди и латте с овсяным молоком. А может, для той части себя, которую она не умела назвать.

— Дед, а ты правда веришь, что это поможет? — спросила она потом, когда митинг рассосался и люди потянулись к машинам.

Геннадий Петрович свернул знамя. Аккуратно, лампасами внутрь, как учил его отец.

— Не знаю, Кать. Но стоять надо.

Его дед, Тимофей Сорокин, кубанский казак станицы Полтавской, приехал в Австралию в 1923 году. Не приплыл — именно приехал, потому что до Сиднея добирался сушей и морем два года: Галлиполи, Тунис, потом Египет, потом Сингапур, и наконец — порт, запах эвкалипта и чужое солнце, которое грело не так, как дома. Дома. Тимофею было двадцать три. Он никогда больше не увидел Полтавской.

В Сиднее его никто не ждал. Русских было мало — горстка после 1905-го, несколько семей, осевших ещё до войны. Тимофей устроился на лесопилку в Бэнкстауне. Жил в бараке. Пил. Не пил. Снова пил. В 1926-м женился на девушке из Владивостока, которая приехала через Харбин и Шанхай. Её звали Марфа. Она умела шить и плакала по ночам, когда думала, что Тимофей спит.

Геннадий Петрович знал эти истории не от деда. Дед не рассказывал. Рассказывала бабка Марфа, и то — обрывками, как будто каждое слово стоило ей физической боли.

— Мы не уехали, Геночка. Нас вырвало. Как зуб. С корнем. А потом смотришь в зеркало — и дырка. И привыкаешь к дырке. А потом забываешь, что там было.

Русская община в Сиднее росла волнами. Двадцатые — белые. Тридцатые — те, кто бежал из Харбина, когда японцы начали закручивать гайки. Сорок пятый — сорок восьмой — перемещённые лица, бывшие остарбайтеры, те, кто не захотел или не смог вернуться в Союз. Пятидесятые — вторая харбинская волна, когда Мао победил и русские в Китае стали не нужны никому.

Они селились кучно. Стратфилд, Кабараматта, Лидкомб. Строили церкви — сначала в сараях, потом в настоящих зданиях с луковками, которые австралийские соседи поначалу принимали за причудливую архитектуру. Открывали субботние школы, где дети учили русский по букварям 1913 года. Пекли куличи на Пасху, солили огурцы в банках из-под джема «Роза», ставили спектакли Островского в приходском зале на двадцать стульев.

И пели. Боже, как они пели. Геннадий Петрович помнил — ему было лет шесть, семь, — как в клубе в Стратфилде, после водки и селёдки, мужчины вставали и начинали тянуть «Любо, братцы, любо». И бабы подхватывали. И кто-то плакал в углу, и никто не делал вид, что не замечает.

Это была не Россия. Это была законсервированная, забальзамированная Россия, которой уже не существовало. Россия 1913 года, застывшая в янтаре тоски. С языком, который в метрополии уже изменился. С песнями, которые там забыли. С обидой, которая передавалась по наследству, как фамильное серебро.

Отец Геннадия Петровича, Пётр Тимофеевич, родился уже в Сиднее, в 1931-м. По-русски говорил с акцентом, которого не замечал. Работал на сталелитейном заводе в Порт-Кембла. Женился на австралийке ирландского происхождения, Шейле, которая научилась варить борщ и крестилась в православной церкви, но до конца дней называла Пасху «Истер» и путала «жи» и «ши».

Пётр Тимофеевич не любил митинги. Не любил флаги. Не любил, когда говорили «за Россию».

— Какая Россия, Генка? — говорил он сыну, когда тот, подростком, притащил домой самодельный триколор. — Ты там был? Я там был? Дед твой оттуда уехал сто лет назад. Мы австралийцы. Мы русские австралийцы. Это другое.

Но сам он по ночам слушал по коротковолновому приёмнику московское радио. Не новости. Музыку. Рахманинова. И лицо у него было такое, какое Геннадий Петрович потом видел у старых людей в домах престарелых — когда они смотрят в стену и видят там что-то, чего уже нет.

Катя сняла видео, выложила в сеть. Подписала: «Мой дед — казак. Мы помним. Мы с вами». Тридцать лайков. Два комментария. Один: «Молодец, сестра». Второй, от австралийца с зелёной аватаркой: «Imagine supporting a war crime rally lol».

Она не стала отвечать. Закрыла телефон. Села в машину к деду.

— Деда. А расскажи ещё про бабку Марфу. Про то, как она в Харбине жила.

Геннадий Петрович завёл мотор. Старый «Холден» чихнул, прокашлялся, поехал.

— Бабка твоя в Харбине до тридцать восьмого жила. Улица Приютская, дом двенадцать. Отец её держал скобяную лавку. Потом японцы начали русских давить, и они поехали в Шанхай. А из Шанхая — пароходом в Сидней. Ей было шестнадцать. Она мне говорила: «Геночка, я всю жизнь живу не там. В Харбине я была русская в Китае. В Сиднее я русская в Австралии. А где я русская в России — я не знаю, потому что России для меня нет».

Катя молчала. За окном плыли эвкалипты, красная земля, чужое небо, которое за сто лет стало своим.

— А ты зачем на митинг ходишь? — спросила она тихо.

Геннадий Петрович долго молчал. Руки на руле — большие, в пятнах, в шрамах от станка.

— Не знаю, Кать. Может, потому что если я не пойду — то кто? Дед Тимофей не может. Бабка Марфа не может. Отец мой не хотел. А я могу. И стою. Не за то, что там сейчас. А за то, что я — от них. Что я не просто Сорокин из Пенрита. Что за мной — Полтавская, Галлиполи, барак в Бэнкстауне, лавка на Приютской. Что я не из пустоты.

Он помолчал.

— Может, я не за Россию стою. Может, я за деда стою. Который в двадцать три года потерял всё и не имел права об этом говорить. Который умер в семьдесят девятом в Кабараматте и до последнего дня говорил во сне по-кубански.

Катя смотрела в окно. Красная земля. Не чернозём. Никогда не будет чернозёмом. Но она здесь родилась. И дед здесь родился. И прадед здесь умер.

— Ладно, деда, — сказала она. — В следующую субботу я тоже приду. Не снимать. Просто стоять.

Геннадий Петрович кивнул. Включил радио. Там играл кто-то австралийский, попса, и он переключил. Нашёл волну, где передавали старое. Хор. Мужские голоса, низкие, густые, как мёд. «Любо, братцы, любо».

Он не подпевал. Просто слушал. Ехал по красной земле, в которой не было ни одной русской кости, и в которой были все русские кости сразу.

Вечером Катя открыла ноутбук. Не инстаграм. Нашла в интернете: «станица Полтавская, Краснодарский край». Улица, школа, памятник. Обыкновенная южная станица. Подсолнухи. Пыль. Ничего казачьего, ничего героического. Просто место, где кто-то когда-то жил.

Она смотрела на экран и не чувствовала ничего. Ни тоски, ни злости, ни любви. Просто смотрела. Как на фотографию незнакомого человека, который, говорят, твой прапрадед.

Потом закрыла ноутбук. Сделала чай. В окно лез запах эвкалипта и жареного мяса — соседи жарили барбекю. Обыкновенный австралийский вечер.

Она подумала: может, это и есть ответ. Не флаг. Не митинг. Не «за Россию». А просто — помнить. Не страну. Людей. Деда Тимофея, который молчал. Бабку Марфу, которая плакала по ночам. Отца деда, который слушал Рахманинова в темноте.

Помнить, и не требовать, чтобы кто-то был за это благодарен. Ни та страна. Ни эта.

Она допила чай. Выключила свет. За окном было чужое южное небо, полное звёзд, которые не знали, чьи они.

И никому не принадлежали.

И принадлежали всем.

Источники для статьи

https://iz.ru/1472216/2023-02-18/v-avstralii-proshel-miting-v-podderzhku-rossii-i-putina

https://nplus1.ru/blog/2023/11/03/white-russians-red-peril