Хроника одной угрозы. Февраль 1917 года

Петроград, конец зимы 1917-го. В парадном зале выстраивают ряды для общего снимка: члены союзной конференции — русские генералы с лентами и звёздами, дипломаты в придворных мундирах, офицеры британской миссии. В первом ряду — Николай II. Лицо спокойное, почти отрешённое: война, разруха, слухи о заговорах остаются где-то за кадром.

Затвор щёлкает. Отпечаток выходит посредственным — «не очень удачным», как сказал бы архивист. Но именно ему суждено стать одной из последних фотографией государя и заодно — последней фотографией имперского величия нашей потерянной родины.

Конференция завершается тем, что на дипломатическом языке называется вежливым ультиматумом. Союзники, при активном участии английского лорда Мильнера, вручают русскому царю меморандум. Три требования, и каждое, если снять с него дипломатический лак, означает одно: отдать суверенитет.

Первое — ввести в штаб Верховного главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса. Второе — обновить командный состав армии в согласовании с державами Антанты. Третье — ввести «ответственное министерство», то есть передать реальную власть думской оппозиции — той самой шушере, которая меньше чем за полгода развалит страну до основания.

Бумаги ложатся на стол государя. Он читает не спеша и без раздражения: гнев монарха — роскошь. Затем берёт карандаш и пункт за пунктом пишет, что думает, — сухо, точно, с достоинством главы великой европейской державы.

Против первого пункта: «Излишне введение союзных представительств, ибо своих представителей в союзные армии, с правом решающего голоса, вводить не предполагаю».

Против второго: «Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии моих союзников».

Против третьего: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению монарха и не требует указаний союзников».

Этот лист с карандашными пометами — вероятно, последний подлинный документ, написанный его рукой. Царю кажется, что инцидент исчерпан. На самом деле он исчерпан без него.

Потом с ним говорит Мильнер. Англичанин разговаривает не как союзник за столом переговоров, а как кредитор у дверей: короткие рубленые фразы, нарочито грубый тон. Николай слышит хамство и принимает его за дурные манеры, за глупость выскочки. Он ошибается. Это не дурные манеры и не глупость. Это угроза, настоящая угроза, изложенная на единственном языке, который понимает наступающий век, — на том языке, на котором человеку, остановленному в тёмном переулке, говорят: «Кошелёк или жизнь?»

Государь отвечает по существу, спокойно, как и положено самодержцу великой державы. Он ещё не понимает, что этикет закончился и что за серым английским пиджаком стоит не человек, а приговор.

Через несколько недель монархия рухнет. И вот вопрос, о который споткнутся будущие учебники: как человек с такими ответами и таким тоном мог отречься от престола? Никак. Как такому человеку могли вообще предложить отречение? Тоже никак. Поэтому с ним поступили так, как поступают с теми, кого нельзя сломать: Екатеринбург, подвал Ипатьевского дома, выстрелы. Вопрос сняли вместе с человеком.

От того февраля останутся два бумажных свидетеля: неудачная фотография и меморандум с карандашными резолюциями. Эти два листа дороже тысячи учёных томов, потому что в них — весь разговор России и Европы в XX веке. И последняя глава честного учебника по истории Российской империи должна называться так, как заслуживает этот разговор: «Диалог двух культур».

Источник ПЕТРОГРАДСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ СОЮЗ-НИКОВ 1917 ГОДА КАК ЭТАП СОТРУД-НИЧЕСТВА СТРАН АНТАНТЫ – тема научной статьи по истории и археологии читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка