Согласие по умолчанию: что происходит с вашими органами после смерти

В России есть замечательный юридический принцип, который в пересказе звучит примерно так: если вы ничего не сказали — значит, вы всё сказали. Точнее, сказали «да».

Речь идёт о статье 8 Закона РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» от 22 декабря 1992 года. Закон существует с тех времён, когда слово «демократия» ещё звучало особенно бодро, а мобильный телефон весил примерно столько же, сколько нынешний кирпич.

Согласно этой норме, в России действует «презумпция согласия» на посмертное изъятие органов. Если при жизни человек не выразил несогласия, закон предполагает, что после смерти он согласен на изъятие органов для трансплантации.

Никаких анкет в поликлинике. Никаких торжественных подписей. Никакого государственного регистра, где напротив вашей фамилии гордо светится зелёная галочка. Вы просто жили, ходили на работу, ругались с соседями из-за парковки, покупали хлеб и периодически обещали себе начать новую жизнь с понедельника.

А потом выясняется, что законодатель уже предусмотрел вашу посмертную общественную полезность.

Гениально, не правда ли?

Если человек при жизни не выразил несогласия с посмертным изъятием органов, его согласие предполагается законом. Медицинской организации не требуется получать от родственников отдельное разрешение. Однако, если учреждению известно, что сам умерший либо близкие родственники заявили о несогласии, изъятие проводить нельзя.

И вот здесь начинается самое интересное. Воля человека существует. Право выразить её существует. А медицинской организации ещё нужно узнать об этой воле. Не почувствовать её по выражению лица родственников. Не обнаружить в ауре умершего. Именно узнать.

Откуда? Например, из заранее оформленного заявления.

То есть человек при жизни должен позаботиться о том, чтобы его несогласие однажды оказалось в поле зрения медицинской организации. В противном случае работает презумпция согласия.

Получается изящная конструкция: для согласия человеку достаточно молчать, для отказа требуется выразить свою волю и позаботиться о том, чтобы эту волю услышали.

В 2003 году Конституционный суд признал презумпцию согласия соответствующей Конституции. Логика законодателя была практической: органы после смерти пригодны для трансплантации ограниченное время, а разговор с родственниками в первые часы после смерти близкого человека способен оказаться отдельным испытанием.

В самом деле, представим больничный коридор. Человек только что получил страшную новость. Врач подходит: «Примите соболезнования. И ещё вопрос: почки оставляем?» Законодатель решил избавить родственников от такого разговора. Спрашивать заранее не нужно. Согласие предполагается.

О, тогда это отдельный жанр. Назовём его «Квест по отказу от посмертного донорства». Смысл квеста прост: нужно заранее выразить несогласие и сделать так, чтобы оно оказалось известно медицинской организации.

На практике для гражданина наиболее понятным способом остаётся письменное заявление, которое можно оформить и удостоверить нотариально. И вот здесь возникает бытовой вопрос: где хранить эту бумагу?

Сама необходимость заранее позаботиться о фиксации своего несогласия — уже довольно занятная особенность системы. При том, если человек вообще никогда не слышал о презумпции согласия.

Вот здесь уже погнал по трубам настоящий треш. Наш, отечественный.

Существует древний принцип: незнание закона не освобождает от ответственности. Государство опубликовало закон и гражданин считается осведомлённым. Даже если он последние двадцать лет думал исключительно о работе, ипотеке, даче и том, почему сосед опять поставил машину поперёк выезда.

В вопросах посмертного донорства эта конструкция приобретает особую пикантность. Человек может вообще не знать, что в стране действует презумпция согласия, как я до недавнего времени.

Может считать, что после смерти распоряжаться его телом будут родственники. А закон уже содержит ответ на вопрос, который он никогда себе не задавал.

В январе 2014 года 19-летняя Алина Саблина попала в ДТП. Девушка находилась в реанимации, её мать регулярно навещала дочь. 17 января мать не допустили к дочери. В феврале семья узнала из материалов уголовного дела, что после смерти Алины у неё были изъяты органы для трансплантации. Родственники утверждали, что никакого согласия не давали и о такой возможности даже не знали. История дошла до Конституционного суда.

Суд подтвердил: российское законодательство допускает презумпцию согласия, а близкие родственники имеют право заявить о несогласии. В случае Саблиной такого несогласия до изъятия органов заявлено не было. Поэтому суды не нашли нарушения закона.

Мать находится рядом с дочерью, разговаривает с врачами и в душе не знает, что у неё есть право заявить о несогласии. Медицинская организация не получает такого заявления. Закон продолжает работать по умолчанию. А о случившемся семья узнаёт уже потом.

Очень хочется сравнить эти две конструкции. В уголовном праве действует презумпция невиновности: человек считается невиновным, пока его вина не доказана.

В трансплантологии другая логика: согласие предполагается, пока известно о несогласии.

Для обычного человека контраст забавный.

Там государство говорит: «Докажите, что он виновен». Здесь: «Если он хотел отказаться, пусть успеет об этом сообщить».

Юридически вроде всё стройно.

А потому, что трансплантация живёт в мире часов. После смерти пригодность органов ограничена временем. Пока родственники собираются с мыслями, медицинское окно может закрыться. Кроме того, законодатель учитывал эмоциональное состояние семьи.

Поэтому ещё в 2003 году Конституционный суд признал презумпцию допустимой и одновременно обратил внимание на необходимость совершенствовать механизмы информирования граждан и процедуру выражения несогласия.

Прошло больше двадцати лет. А вопрос всё ещё остаётся удивительно бытовым... человек знает о своём праве? Если знает — может им воспользоваться. Если не знает — закон всё равно работает.

Государство не ходит по больницам с ножницами и не выбирает себе чужие почки. Государство установило правила. Одно из них гласит: при отсутствии выраженного несогласия предполагается согласие.

Медицинская организация действует внутри этой конструкции. Поэтому точнее сказать не «государство решает за вас», а... государство заранее определило, каким будет ваш ответ, если вы сами не успели его дать.

При жизни человек привык считать молчание отсутствием ответа. В российском законодательстве молчание в данном вопросе приобретает противоположный смысл.

Можно спорить о самой идее презумпции согласия. Можно считать её разумным способом спасать жизни. Можно требовать перехода к другой модели, предложить удобный реестр, электронное волеизъявление и нормальное информирование граждан.

Все эти разговоры имеют смысл. Потому что проблема здесь вовсе не в трансплантации. Если после смерти человека его органы способны спасти другого, в этом есть огромная ценность.

Проблема начинается там, где человек узнаёт о собственном праве распоряжаться посмертной судьбой своего тела случайно. Где согласие предполагается автоматически, а несогласие приходится специально оформлять.

Где родственник может прожить рядом с умирающим несколько дней и даже не знать, что законодательство предоставляет ему право заявить о своей позиции.

И наконец, где государство ещё двадцать лет назад услышало вопрос о необходимости лучше информировать граждан, а граждане продолжают узнавать об этой системе примерно тем же способом, которым узнают о новых коммунальных тарифах... внезапно и с лёгким раздражением.

Ольга Sеребр_ова