Илья Виноградов: «Литература — это оружие, которое действует в первую очередь на будущее»

Мы поговорили с Ильёй Леонидовичем Виноградовым – поэтом, прозаиком, переводчиком, председателем Мурманского отделения Союза писателей России, организатором всероссийского фестиваля «Капитан Грэй» и автором документального фильма «Дружба, отлитая в бронзе». Выпускник физмата и экономического факультета, бывший корреспондент ТАСС, он ушёл из большой журналистики в 2019-м, чтобы полностью посвятить себя литературе. Сегодня Илья Леонидович переводит поэзию с болгарского, норвежского, французского и испанского, пишет о духовном стержне русского человека и ездит с арт-десантами в Донбасс. В эксклюзивном интервью Anna News он рассказал о том, как математика уживается с поэзией, почему в окопах просят «Тёмную ночь» вместо «Битлз», что значит «сорок армий» и какой герой должен появиться в русской литературе XXI века.

— Добрый день, Илья Леонидович. Расскажите, пожалуйста, немного о себе.

— Рассказывать о себе можно по-разному. Можно строго, биографически: родился в Мурманске, где всю жизнь и живу, закончил гимназию, физмат педагогического университета, экономический факультет Санкт-Петербургской академии. Это будет очень правильно — и очень скучно. А можно рассказывать так, что будет создаваться миф. Ведь поэзия — это всегда миф. И тогда будет другая история. Родился я в Сочи, куда мои родители приехали в отпуск. В возрасте недели меня увезли в Мурманск. Но в паспорте указано, что я родился в посёлке Кильдинстрой Мурманской области, в Кольском районе, — в посёлке, в котором я никогда не был и, насколько знаю, даже роддома там нет. Впервые я появился там, наверное, лет в сорок, с выступлениями. И сам удивился этому, и очень удивил библиотекарей и гостей встречи, когда показал им паспорт со штампом, подтвердив, что действительно по паспорту родился в этом посёлке. Вот это уже другая история — интересная и, наверное, для поэта она подходит больше.

А главное, что могу сказать о себе, — это то, что я поэт, потому что занимаюсь литературой всю осознанную жизнь в том или ином виде, а в последнее время ещё и литературным процессом. Делаю проекты Мурманского отделения Союза писателей России, которое возглавляю, и в первую очередь большой всероссийский фестиваль «Капитан Грей».

— У Вас уникальное образование — физико-математическое и экономическое. Как «технарь» уживается в душе с поэтом и писателем? Помогает ли математика в литературе?

— Про физику и лирику. Мне всегда легко давались технические науки, ещё со школы — и физика, и геометрия, и алгебра, и потом на физмате всё, вплоть до аналитической геометрии и теоретической физики. Особых сложностей не было, и даже было интересно. В этом есть своя красота, может быть, даже своя поэзия — в законах цифр, в их гармонии. Помогает ли это поэзии и литературной работе — сказать сложно, но ум, нацеленный на логику, математика и вообще точные науки помогают выстроить, сформировать. Поэтому, наверное, всё, что с нами происходит, не бесполезно, для чего-то оно нужно. Свою роль сыграло и увлечение точными науками. Но в любом случае это не во вред литературе. Тем более есть много примеров, когда люди с техническим образованием становились известными писателями, поэтами. Поэтому я тут не исключение, а скорее правило.

— Вы коренной мурманчанин. Как заполярный характер, суровый климат и белые ночи повлияли на Ваше мировосприятие и стиль?

— Наверное, Север влияет на мировоззрение и творчество более опосредованно. Здесь люди такие, которых не спутаешь с жителями других регионов. Когда переезжаешь куда-то на юг, общаешься, понимаешь, что менталитет всё-таки разный. На Севере суровый климат, снега, морозы — они заставляют людей быть тёплыми, держаться вместе, потому что поодиночке здесь не выжить. Это, может быть, главное отличие северных людей, хотя, конечно, разные бывают люди, но, если говорить в целом о северном архетипе, это люди сплочённые и готовые помогать друг другу. И это меня больше всего привлекает в Севере. В какой-то степени хотелось бы держаться этого мировосприятия.

Относительно того, насколько это влияет на творчество, — может быть, придаёт некоторой сдержанности. В целом северные люди достаточно серьёзные, возможно, не такие многословные и яркие, как южане. Какой-то своей отдельной литературной школы в Мурманске нет, потому что она создавалась как смесь самых разных школ и течений. Но определённая сдержанность в ней есть, конечно.

— Помните ли момент, когда Вы впервые осознали себя поэтом? Каким было первое стихотворение и о чём оно?

— Стихи мне нравилось писать буквально с тех пор, как я научился писать вообще. Сколько себя помню, может, года в четыре или пять, как только дали мне буквы как инструмент, захотелось их использовать. Я писал много заметок — наверное, стихотворениями это не назвать, но пытался что-то рифмовать, писать в столбик. Писал письма, дневники. Мне всегда нравился процесс написания и выражения через слово своего мировосприятия, показывания того, что мне кажется важным. Какие-то более-менее оформленные стихи появились, наверное, в школе, но и то это была ещё не поэзия. А то, что я сейчас читаю, появилось уже после 20 или 30 лет, когда я занимался в литературных студиях, начал посещать нашу писательскую организацию, которая, кстати, всегда была очень сильная, крепкая и по обучающей составляющей, и по поэтам, и по отношению к слову и литературе. В этом смысле мне повезло. Иногда было тяжеловато, может быть, даже больно, но это вещь необходимая, только через это можно расти. Очень повезло с наставниками, коллегами, учителями, и где-то после 25 лет у меня начали появляться публикации, потом книги, которые я частично и сейчас цитирую, читаю оттуда стихи, прозу. Процесс был постепенный, но в то же время очень естественный.

— Вы работали корреспондентом ТАСС. Репортёрские будни — это постоянный дефицит времени и работа с фактами. Как Вам удавалось после жёсткой новостной строки переключаться на образную поэзию?

— Наверное, если говорить серьёзно, журналистика достаточно сильно мешает творчеству. Потому что это огромный поток информации, это скорость — особенно в федеральном агентстве. В ТАСС я проработал семь лет. Это постоянный счёт на секунды, десятки новостных поводов в день, которые надо отслеживать, фильтровать, выбирать, развивать, раскрывать, описывать, пропускать через себя. Поэтому, конечно, возможно очень сильное выгорание, в том числе в творческом плане — в плане образности, глубины философского содержания, литературности языка и текста. Но в целом совмещать удаётся. Стараюсь, чтобы работа не занимала всё сознание, и всегда, где бы ни работал (а работал я и в других достаточно серьёзных структурах), оставлял время на творчество, на чтение коллег и классиков, на то, чтобы писать самому, участвовать в литературных мероприятиях. Может быть, поэтому и не держался слишком долго во всех серьёзных структурах, где нужна полная отдача в плане работы. И об этом не жалею.

— Что для Вас было самым сложным в журналистике — писать о том, о чём не хочется, или молчать о том, что хочется сказать?

— Журналистика — вообще-то инструмент, обслуживающий в той или иной степени либо действующую власть, либо оппозицию, либо какую-то другую группу интересантов. То есть идея о том, что журналистика бывает абсолютно независимой, — это в общем-то миф. Такая журналистика не выживает. Это могут быть какие-то амбиции, это может быть до какой-то степени позиция, где мы ищем компромисс между совестью, своими интересами, взглядами и требованиями тех, кто платит деньги. Хорошо, если такое совпадение есть. Мне особенно сложно не было: я, можно сказать, государственник. Я очень серьёзно отношусь к государственной системе, которая выстраивает жизнь нашего общества. Как бы мы к ней ни относились, какой бы она ни казалась неповоротливой, тяжёлой, в чём-то неправильной, обладающей изъянами, но такая система быть должна. И в конечном счёте будет видно через годы, к чему эта система на самом деле вела: были ли прорывы в науке, культуре, строительстве, в развитии страны, в восстановлении разных сфер, необходимых для жизни общества, насколько страна сильная и влиятельная. Конечно, пока это всё в процессе, и ты как журналист описываешь рядовые события, может быть, не всегда эпохальные, какую-то не столь масштабную работу, какие-то движения внутри государственной системы — это может быть не всегда так красиво и романтично, как хотелось бы, но тут я не вижу противоречий между позицией поэта и позицией журналиста, хотя журналист, конечно, откликается на очень сиюминутные вызовы и события. Новость живёт один день — стихи живут минимум десятилетия (ну, если это хорошие стихи). Поэтому тут просто разный подход, разные сферы, которые мало пересекаются. И даже в журналистике я всегда позволял себе говорить то, что считаю правильным и нужным, и, к счастью, это часто совпадало с тем, что транслирует власть, транслирует государство. По крайней мере, что касается последних лет. Сложнее было в 2000-х годах, когда было очень много влияний, направленных против страны, против людей, против совести, против нашей культуры. С этим я тоже столкнулся, но, к счастью, мне не пришлось это поддерживать, на этом зарабатывать, идти на серьёзные компромиссы. Поэтому с моральными вопросами журналистики я справился достаточно легко. Повезло быть в сферах и течениях, не требующих борьбы с собой.

— Почему Вы решили уйти из большой журналистики в 2019 году?

— Серьёзная журналистика и любая серьёзная работа требуют очень много сил, времени и самоотдачи, и это трудносовместимо с самоотдачей в литературе. Поэтому, когда встал выбор — совсем ли бросать творчество, пытаться работать, строить карьеру, — я выбрал в пользу творчества, в пользу литературы, со всеми вытекающими последствиями.

— Вы переводите поэзию с болгарского, норвежского, испанского, французского… Какой язык даётся легче всего, а какой — труднее всего для передачи поэтического звучания? И как Вам удалось выучить столько языков, что к этому сподвигло?

— Сразу признаюсь, что, кроме русского, я владею только английским, и то сейчас уже достаточно слабо его помню для того, чтобы переводить литературное произведение, хотя в школе читал в оригинале английскую литературу. Перевожу по подстрочнику. Это частый приём, который применяется известными переводчиками и вполне оценивается самими авторами, поэтами.

Чуть проще с болгарским языком, где очень много родственных слов — всё-таки одна языковая группа, славянская. Большая часть текста понятна на болгарском без переводчика и подстрочников. Мне повезло, что первый автор, которого я переводил, Елена Алекова из Софии, очень хорошо говорит по-русски: она заканчивала Литературный институт в Москве, журналист и поэт. Работа была очень вдумчивая. Она сделала хорошие подстрочные переводы, пояснила все места, которые могли быть непонятными. Поэтому в плане передачи смысла переводить было несложно. Сложно было, потому что это было впервые для меня, я не знал, с какой стороны подходить, но пообещал — и пришлось выполнять.

В болгарском языке есть сложность в грамматике, потому что она сильно отличается от русской. За счёт этого появляются лишние слоги, которые не укладываются в размер. Например, по-русски «Министерство культуры», а по-болгарски «Министерство на културата». И эти два лишних слога, при том, что слова вроде те же самые, можно их даже не переводя вставить в строчку, а ритм уже не получается. С этим были серьёзные войны, пришлось искать обходные пути, вырабатывать методы. Было достаточно интересно. И по оценке получившихся переводов и авторами, и читателями, это во многом удалось.

С другими языками тоже работал по подстрочнику. С французского был первый полномасштабный перевод: вышла целая книга современного классика франкофонной поэзии — бельгийца Вильяма Клиффа, ныне живого. Он очень хорошо относится к России: социалист, тепло отзывается о русской культуре, знает её, бывал в нашей стране. То есть работать было вдвойне приятно. Был очень необычный опыт по масштабу и объёму: достаточно толстая книжка, 200 с лишним страниц, вышла в издательстве «СТиХИ», большой проект Арсения Ли и Аллы Поспеловой. Планировались совместные презентации, поездки, но всё совпало с ковидом, потом с началом СВО и закончилось только изданием книги. Думаю, это очень серьёзная работа, которая будет востребована и уже имеет определённый спрос. Это был значительный шаг для меня в новую сферу и новые масштабы переводческой деятельности.

Кроме того, переводил поэтов с национальных языков Российской Федерации — дагестанская, осетинская поэзия. Тоже интересный опыт, и сейчас он продолжается: мы работаем с Осетией, выходят антологии перевода. Также участвовал в переводе поэтов Латинской Америки, соответственно с испанского. Сейчас работаем над антологией поэзии России и Кубы. Это отдельная очень интересная и важная для меня сфера — литературные переводы.

Поэтому, к сожалению, не могу похвастаться, что выучил много языков. Но литературно с ними сталкивался и очень рад, что смог даже через подстрочники погрузиться в мировоззрение этих народов, в язык, в культуру. Думаю, это очень обогащает и того, кто переводит, и того, кто читает, и, может быть, в целом культуру и нашу страну. Это очень важная вещь, которую нужно развивать.

— Расскажите о сборнике «Сорок армий». О чём он, и почему такое название?

— Это мой предпоследний сборник, он вышел в издательстве «СТиХИ», о котором я уже говорил. Заглавное стихотворение «Сорок армий» — политическое, об обстановке в мире. Оно было написано в момент обострения ситуации в Сирии; мне рассказывали обо всём люди, которые общались непосредственно с сирийцами, и в разговоре прозвучала фраза, что «сейчас против нас воюют 40 армий, 40 стран». Это меня так сильно впечатлило, что долго варилось в голове и в конце концов приобрело форму стихотворения.

Сорок армий пришли в мой дом

И поили меня огнём.

С автоматов кормили меня,

Обезумевшего от огня.

Близким тоже не век горевать,

В ряд в кровавую ляжем кровать.

И на мёртвых наших глазах

Город наш превратится в прах.

Но я встану, и я пойду,

40 стран на земле найду,

И, невидим и вооружён,

Злой, безумный исполню закон,

Чтоб и в ваших живых глазах

Поселились и боль, и страх.

Чтобы небо вам застил дым —

Не за мёртвых, назло живым.

Вот такое немножко с восточным, может быть, исламским колоритом стихотворение. Оказалось оно немного даже пророческим. Это в чём-то вечная тема, которая длится уже не первое столетие — борьба за влияние в мире, и сейчас она повторяется на нашей территории, на территории Украины. Там стран уже больше воюет против нас, да и против Украины, — 50 с лишним. Поэтому тема этой книги и тема стихотворения остались более чем актуальными.

— В Вашей поэзии часто звучат темы России, судьбы, печали («Русский ген печали»). Сегодня много говорят о «Русском мире». Что, на Ваш взгляд, является главным стержнем русского человека сегодня?

— Я, конечно же, «птенец» этого «Русского мира», вырос на русской культуре, хотя немало почитал, послушал и литературы, и музыки зарубежной, и кинематографа посмотрел. Но всё-таки всё, что во мне есть — взгляды, стержень, все векторы, все скрепы, — конечно же, взращено на русской культуре. В первую очередь на русской литературе, которая играет ведущую роль в мире. Я общался с читающими людьми в разных странах — и на Кубе, и в Индии, и в Европе. И там русская литература — просто недостижимая вершина, ориентир, который даже нынешние политические события не могут сместить, принизить, выкорчевать. То есть любой писатель мира не может не расти на русской культуре, тем более если это русский писатель.

Что для меня главное в этом «Русском мире», в русской культуре — наверное, глубина вопросов: о жизни, о смерти, о моральном долге, о человечности. Это, конечно же, вопросы духовности. Потому что русской культуре, и особенно литературе, духовность присуща всегда, она была даже у советских писателей. Даже если в их творчестве не было религиозности, какой-то внешней атрибутики, духовность ярко проявлялась всегда. Это свойственно больше Востоку, чем Западу, но так, чтобы оформить это литературным инструментом, наверное, больше всего получилось у наших писателей. Поэтому, если мы говорим про стержень русского человека, конечно же, это будет связано с вопросами духовности, поиска Бога, сохранения человечности вопреки всему, отношения к ближнему, разделения эгоистичного, личностного начала и начала общественного, Божественного — поскольку всё есть создание Бога, весь этот мир — проявление энергии Бога. Эту нацеленность на духовность и общественное начало точно подметил наш президент Владимир Путин. Это очень необычный шаг, когда духовные и человеческие ценности обретают форму в официальных документах. Думаю, подобных примеров не так много в мире и в истории. Очень радостно, что у нас такое сейчас происходит, это отображение настоящего русского духа, русского вектора, за который нас и не любят те, кто находятся левее нас, на Западе.

На мой взгляд, именно поиск истины, поиск настоящего, доброго и светлого — отличительная черта русской культуры, русской души. Хотя иногда для этого приходится проходить через очень серьёзные испытания. В этом плане мы близки к восточному менталитету. Я много читал, в частности, индийской литературы — и классики, и исторических писаний, Веды. Считаю, они очень близки нашей литературе, нашим взглядам, очень глубоки. Может быть, в большей степени они сохранили какое-то изначальное знание и настоящую богоцентричность, потому что там не было настолько сильных потрясений, как в нашей стране. То есть Россия стоит здесь не особняком, а как раз поддерживает другие страны, в которых сильны традиционные ценности, направленные на развитие человека, на его стремление к Богу и на то, чтобы мироустройство на земле, в нашем материальном мире, было гармоничным и светлым.

Продолжение