Здесь, в этой красивости, — истина

Как стихи приходят не по расписанию

Я не мечтал в детстве писать стихи. Не бормотал в тетрадку, не подписывал строки выдуманным псевдонимом, не прятал под подушку листок с первой строфой. Всё случилось иначе — и, пожалуй, честнее.

Просто в голову, сама собой, приходила речь. Формулировки — иногда о простом, иногда о сложном, — но собранные так, что их хотелось произнести вслух ещё раз. Словно кто-то внутри диктовал, а я лишь успевал записывать. Позже, когда я стал разбираться в литературе профессионально, я узнал, что у этого явления есть имя: интуитивное чувство формы, то самое, которое поэты старой школы называли слухом. Но тогда я ничего не знал. Я просто замечал: слова иногда ложатся в строку сами, как вода находит русло.

Колокольня, на которой всё произошло

Первое стихотворение, которе я четко помню — четыре строчки — родилось не за письменным столом, а на строительных лесах. Я участвовал в реставрации монастырей, и в те дни в обитель ежегодно приезжали представители рода Романовых: эти места были для семьи особыми, их посещали с благоговением и осторожностью, как посещают живую память.

Однажды на колокольню, где я работал, ворвался журналист. Он был взъерошенный, запыхавшийся — то ли бежал за новостью, то ли новость бежала за ним. Он посмотрел на меня, на мои восстановительные работы, и выпалил:

— Ты вообще понимаешь, что здесь происходит?

Я не успел ответить. Он уже говорил сам с собой, вернее — для себя, жестикулируя и оборачиваясь к стенам, к куполам, к небу:

— Нет. Вы — никто. Вы ничего не понимаете. А вот я знаю: вот здесь, в этой красивости — и есть истина.

И всё. Он исчез так же стремительно, как появился, унося своё открытие вниз по ступеням. А я не стал спорить. Я вернулся к работе — к мастерку, к раствору, к своей стариной форме, которую необходимо было восстановить, сделать такой же как она была в старину.

Странная вещь: чужой монолог, растёкшийся по колокольне, я запомнил дословно — «в этой красивости и есть истина». Человек, похоже, хотел сказать грубость, а сказал определение. Красота, которая не украшение, а способ существования истины. Об этом писали символисты — Блок, Иванов, весь Серебряный век, — только они писали об этом книгами, а человек в пыльном пиджаке — одной случайно обронённой фразой на лесах.

Четыре строчки

А строки, которые я писал там, наверху, остались со мной. Сегодня они звучат примерно так:

Неведом с высока —

не увидел себя.

Но в звонкой тишине —

голосом вспомнил: жив.

Это не образцовый стих. Рифма вольная, ритм неровный — как и положено первой записи, сделанной на ветру, в перчатках, между двумя слоями штукатурки. Но в нём есть всё, что я потом искал в стихах десятилетиями: высота, с которой человек не разглядывает себя; тишина, в которой вдруг слышно; и простое слово «жив» — без пафоса, без объяснений.

Маленький трюк для тех, кто захочет попробовать: первая строфа почти никогда не получается «правильной». И не должна. Её задача — не быть идеальной, а быть зародышем. Из четырёх строк на колокольне выросла потом вся моя поэзия — от символистских циклов до прозы.

О чём эта история на самом деле

Если изложить её без лирики, то получится три простых утверждения.

Первое. Стихи не берутся из «мечты стать поэтом». Они берутся из внимания. Из привычки подмечать, как звучит слово, как ложится тень на стену, как чужая фраза на лестнице оказывается готовой цитатой. Кто смотрит и слушает — у того строки приходят. Кто ждёт вдохновения, сидя у пустого листа, — у того они не приходят никогда.

Второе. Первый текст всегда написан «не по правилам» — и это нормально. Ремеслу — ритму, строфе, словесной экономии — учатся потом, и это такая же работа, как реставрация: слой за слоем, день за днём. Дар — это сырьё. Текст — это уже изделие, а между сырьём и изделием лежит ремесло.

Третье. Иногда самое важное, что случается с человеком, — это чужая грубая фраза, случайно попавшая в точку. «В этой красивости и есть истина» — я носил эти слова в себе больше, чем иные редакционные письма. Тот журналист, кстати, так и остался для меня безымянным. Ему бы, наверное, понравилось, что его запала хватило на определение, которого хватило на жизнь.

Вместо послесловия

Если у вас тоже когда-то приходили «сложенные формулировки» — в дороге, на работе, в очереди — и вы их не записывали, потому что «это же не стихи», знайте: это и были стихи. Вы просто не вовремя вышли из комнаты.

Возьмите сегодня лист бумаги и верните хоть одну такую строку. Не додумывайте её до идеала — зародыш не полируют, зародыш вынашивают. А дальше можно разбирать: где ритм дрогнул, где слово пустое, где образ мёртвый. Это уже следующая глава — и о ней стоит поговорить отдельно.