Как созревают мои герои

А давайте поговорим о моих героях — а точнее, об одном из них: Аркадии Викторовиче Штерне, герое моего романа «Адвокат без тормозов». Сразу оговорюсь честно, по-дружески: книга ещё пишется. Не так активно, как хотелось бы, — скорее с расстановкой и паузой, потому что сам главный герой у меня пока не созрел. Не дозрел до конца, как вино, которое уже налили, но которое ещё не знает, каким оно станет. Не созрело и его окружение. Не появился в полный рост его оппонент — конкурент, другой адвокат, но в разы интеллектуальнее его. Но герой уже живой. И о нём — эта статья.

Человек за стеной

Понятно, что образ собран по лоскутам — из знакомых лиц, судебных коридоров, чужих фраз, подхваченных в очередях и на парковках, — но всё же он живой. Не картоновый. Если смотреть на Аркадия Викторовича со стороны — со стороны коридора суда, со стороны очереди в кофейне, — вы увидите именно то, что он и показывает: человека без тормозов. Дерзкого. Громкого. Того, кто способен в одном дыхании разнести позицию оппонента в пух и в прах, а через минуту — с ледяной точностью подвести под неё статью Гражданского кодекса. Хороший стратег. Хороший психолог. Юридические дела выигрывает не харизмой — точностью. В его характере чувствуется жёсткий, почти надрывный стоицизм: он не жалуется, не просит, не дрогнет. Железный человек. Интеллектуал. Ничего не боится.

Так кажется.

Но за каждой стеной стоит разрушенный дом.

Вот в чём ловушка таких персонажей — и в чём правда. Аркадий Викторович был как все. Иногда боялся. Иногда ничего не понимал и задавал много вопросов — глупых, неловких, слишком громких или слишком тихих. Он был застенчив. Он не умел грубить — буквально не умел, как не умеют свистеть: губы складываются, а звука нет. И был один случай. Один. Тот самый, который в жизни каждого человека случается один раз и после которого время делится на «до» и «после», как лист по линии сгиба.

Дом его надежд рухнул. Не постепенно, не по кирпичику — обвалом. И на месте этого обвала он сделал то, что делают люди, пережившие обвал: построил стену. Высокую. Каменную. Такую, чтобы звук с той стороны не проходил.

Стена, которая не защищает, а глухая

Здесь важно сказать честно: его стену нельзя назвать ни квиетизмом, ни толстовством — хотя рядом они ходят, как тени.

Квиетизм — это уход в покой, в отрешённость, в тихое приятие мира. Толстовство — это непротивление злу насилием, нравственное самоусовершенствование, вера, что зло побеждается добротой и трудом. Так вот, Аркадий Викторович — не то и не другое. Он не смирился и не простил. Он рассержен. Его стена — это не медитация, это фортификация. Он не отрешился от мира — он закрылся от общества, оставив бойницы, через которые видны только процессуальные документы и чужие слабые места. Это не философия покоя. Это философия осады, в которой осаждённый сам не помнит, когда началась осада и кто, собственно, её объявил.

Но вот парадокс, на котором держится вся книга: человек, не верящий в справедливость мира, каждый день идёт её добывать. Для клиентов. Это уже экзистенциализм в самом чистом виде: если смысла не дано, его нужно создать поступком. Каждое выигранное дело — маленький акт творения смысла на месте, где его не было.

Зеркало по ту сторону баррикад

И вот здесь — самое важное. Самое сложное. И самое незаконченное в моей рукописи, честно.

У Аркадия Викторовича есть конкурент. Другой адвокат. И он — в разы интеллектуальнее. Не «чуть умнее», не «более начитанный» — а в разы. Он из той породы людей, которые не защищаются от мира, потому что мир им не угрожает: они его просто читают, как заранее понятую книгу. Он спокоен не потому, что построил стену, а потому что ему она не нужна. Его никто никогда не предавал так, чтобы потребовался обвал.

И вот что страшнее всего для Аркадия Викторовича: в этом человеке он видит себя. До стены. До того самого случая. До обвала. Он смотрит на соперника — и видит там собственного двойника, который пошёл другой дорогой и не заплатил за это. Это не просто профессиональная зависть — это встреча с призраком того, кем он мог бы стать. И поэтому их схватки в суде — это не работа. Это исповедь наоборот: не признание в том, что ты есть, а расправа с тем, кем ты мог быть.

Когда они оказываются на разных баррикадах — а они оказываются, всё чаще, — противостояние только усиливается. Не потому что оба хотят победить: они хотят победить именно друг друга. Каждый процесс между ними — это попытка доказать не суду, а себе: моя дорога была правильной. Моя стена — обоснованной. Моя цена — оправданной. И чем тише, спокойнее, интеллигентнее ведёт себя соперник, тем сильнее клокочет Штерн — потому что спокойствие соперника звучит как приговор всей его броне.

Это классический литературный узел — герой и его двойник, — но со своей правдой: обычно двойник тёмный, а герой светлый. У меня наоборот. Более интеллектуальный, более цельный, более «нормальный» — соперник. А рваный, вспыльчивый, живущий за каменной стеной — мой герой. И читатель ещё не знает, за кого болеть. Это я и хочу сохранить до конца книги: не выравнивать мораль, а оставить обе баррикады честными.

Вспышка как симптом

Его знаменитое «Лучше пистолет достать, чем объяснять разницу между виндикацией и реституцией!» — это не о пистолете. Это о бессилии. Вспышки, хамство, резкость — это не характер, это руины характера, торчащие из-под стены. Там, где когда-то был застенчивый человек, задававший вопросы, теперь стоит гарнизон, который стреляет первым. Не потому что злой — потому что помнит, что бывает, когда не стреляешь.

Заметьте, как это устроено в тексте: он срывается — и через семь минут раскладывает чужую беду по полочкам так ясно, что клиент впервые за годы понимает, что с ним происходит. Крик и ясность живут в одном теле, как гром и дождь в одной туче. Крик — это то, что осталось от вопросов, на которые никто не ответил. Ясность — это то, что он построил вместо ответов.

Встанет ли он самим собой

И вот главный вопрос книги — вопрос, который я, честно говоря, сам пока не могу решить, и это правильно. Пока герой не созрел, я не имею права решать за него его финал.

Встанет ли Аркадий Викторович в конце самим собой? Не «станет лучше», не «расстанет» — а именно встанет: как встают после обвала, когда дом уже не отстроишь, но можно перестать жить среди руин и притворяться, что это планировка. Никто не знает. Записка на его столе — «Ты не знаешь всей правды» — бьёт не только по детективной линии. Она бьёт по стене.

Возможно, финал — это тихая сцена: тот же стол, тот же кофе, та же стопка дел. Только человек за столом вдруг отвечает клиенту не тезисами, а просто — по-человечески. И понимает, что стена никуда не делась, но в ней появилась дверь. А возможно — стена останется. Не каждый дом отстраивают. Иногда герой остаётся в крепости навсегда, и это тоже честный финал: не всякая осада кончается перемирием.

Один вариант, впрочем, я уже вижу смутно: возможно, дверь в стене появится не через клиента и не через победу в суде, а именно через соперника. Через человека, который видит его — до стены, под стеной, сквозь стену. Потому что двойник — это единственный человек, которому не нужно объяснять, кем ты был раньше: он там был сам.

В этом и есть главное достоинство такого персонажа: он не обещает читателю спасения. Он обещает только одно — что будет драться. Правом. Формулировками. Той самой безупречной логикой, которой мужественно прикрывается очень усталый, очень застенчивый человек, который однажды не смог задать свой вопрос вовремя — и теперь задаёт его целым законодательством.

Ну, поехали. Как говорит он сам, глядя на новую стопку дел. И от этой фразы, если вдуматься, почему-то проявляется жалость. Может быть, потому что «поехали» — это всегда слова человека, который построил стену, но так и не понял, снаружи он или внутри.