Они сели на крышу. ЧАСТЬ 1

Калинин. Ноябрь 1983 года.

В тот четверг голуби впервые постучали в окно квартиры № 14.

Не клювами. Чем-то другим. Тем, чего у голубей быть не должно.

Вера Михайловна проснулась в половине шестого утра. За окном ещё было темно, батарея едва грела, а из кухни доносилось привычное потрескивание старого холодильника.

Тук.

Тук.

Тук.

Она открыла глаза.

Стук повторился.

Вера жила на третьем этаже пятиэтажного дома на улице Горького. Под её окнами рос тополь, но его спилили ещё летом. Никаких веток, способных коснуться стекла, там не осталось.

Она накинула халат и подошла к окну.

На наружном подоконнике сидел голубь.

Обыкновенный сизый голубь с тёмной полосой на крыле. Только смотрел он как-то неправильно: не наклонял голову, не моргал, не переступал лапками.

А на стекле, с внутренней стороны, медленно появлялись три круглых пятнышка влаги.

Будто кто-то дышал на него из комнаты.

Вера отступила.

Голубь поднял лапку и постучал по стеклу.

Лапка была не птичья. Слишком длинная. С слишком многими суставами.

Три раза.

Потом повернул голову к двери спальни.

Вера тоже посмотрела туда.

За дверью находилась пустая прихожая.

И вдруг из-за неё донёсся голос мужа:

— Верочка, открой. Я замёрз.

Она перестала дышать.

Муж Веры, Михаил, умер одиннадцать лет назад. Его похоронили в ноябре 1972 года после несчастного случая на железной дороге.

Она сама выбирала ему гроб.

Сама закрывала крышку.

И сама слышала, как комья мёрзлой земли ударяли по дереву.

— Верочка, — повторил голос за дверью. — Я домой пришёл.

Голубь ударил крыльями по стеклу.

Вера зажала рот ладонью.

Голос за дверью изменился. Теперь он звучал обиженно, почти по-детски:

— Ты что, меня больше не любишь?

Она не ответила.

Тогда голос рассмеялся.

Не как Михаил.

Как маленький ребёнок, который только что научился смеяться и ещё не понимает, что именно делает.

Вера бросилась в кухню, схватила телефон и набрала милицию.

Когда дежурный снял трубку, она не смогла произнести ни слова.

Потому что из телефонной трубки доносился тот же голос:

— Верочка, открой.

К восьми утра о голубях знал весь подъезд.

Их было уже не три и не десять. Они сидели на крышах, подоконниках, балконах и водосточных трубах. Воробьи исчезли. Собаки забились под кровати. Даже кошки, обычно дравшиеся во дворе за объедки, пропали неизвестно куда.

Семён Петрович, дворник с сорокалетним стажем, попытался разогнать голубей метлой.

Птицы не взлетели.

Он ударил по водосточной трубе.

Ни одна не шелохнулась.

Тогда Семён Петрович поднял голову и крикнул:

— Чего расселись, проклятые?

Все голуби одновременно посмотрели на него.

И произнесли:

— Чего расселись, проклятые?

Голос был его собственный.

Семён Петрович выронил метлу и побежал в подъезд.

Через десять минут он уже сидел в кабинете участкового и рассказывал, что город сошёл с ума.

Участковый записал его фамилию, адрес и время происшествия.

Затем вызвал врача.

А ещё через час позвонил капитану милиции Андрею Громову.

— Андрей Сергеевич, тут какая-то чертовщина. Птицы разговаривают.

Громов помолчал.

— Какие птицы?

— Голуби.

— И что говорят?

— То, что люди говорят. Своими голосами.

Громов посмотрел на часы.

— Выспитесь, Семён Петрович. Потом поговорим.

Он положил трубку.

И только после этого заметил, что за окном его кабинета на карнизе сидят три вороны.

Одна смотрела прямо на него.

Вторая — на дверь.

Третья держала в клюве детскую фотографию.

Громов подошёл к стеклу.

На фотографии был мальчик лет восьми. Светлые волосы, большие уши, застёгнутая на все пуговицы рубашка.

Громов узнал его сразу.

Миша Соколов.

Мальчик, который исчез одиннадцать лет назад.

Ворона раскрыла клюв.

— Андрей Сергеевич, — произнесла она голосом ребёнка. — Вы ведь обещали вернуться.

Фотография выпала из её клюва и исчезла в снегу.

Громов закрыл глаза.

Он знал, что этот день когда-нибудь наступит.

Просто надеялся, что не доживёт до него. Авторский текст