47.3к
Когда дар становится проклятием: зимняя история из-под Чебоксар
Эта история — из тех, что в деревнях передают шёпотом, отмахиваясь от нечистой силы. Мне её рассказала моя бабушка, а ей — её мама. Случилось всё ещё до войны, когда они с дедом работали на волжском пароходе.
Речники — народ кочевой. Бывало, зима прихватывала их прямо посреди реки, и приходилось зимовать где бог пошлёт. Пароход для жизни в мороз не приспособлен: железная коробка, холод страшный. Вот и в тот раз Волга встала намертво где-то под Чебоксарами. Пошли дед с бабушкой по деревне, стучаться в окна — проситься на постой.
Какая-то местная старушка, оглядываясь по сторонам, шепнула им: идите вон в тот дом, к старичку. Только знайте, что он колдун. Делать нечего, замёрзнешь на улице — пойдёшь и к колдуну. Пришли. Открыл им дверь седой, щуплый мужичок, ростом с подростка, похожий на лесного гнома. Внутри — просторная изба, кухня вся в иконах, а посередине комнаты вкопан толстый деревянный столб.
Бабушка моя, конечно, струхнула. Сухого пайка им на пароходе не дали, только деньги, а в глухой деревне на рубли много не накупишь, свои порядки. Но старик только усмехнулся в бороду: «Не волнуйся, проживём».
И ведь прожили. Вскоре к этому колдуну привезли из соседней деревни бабу на сносях. Сроки все вышли, а она никак, мучается страшно. Привязал её старик верёвками прямо к тому кухонному столбу, встал напротив и начал что-то бормотать — не то молитвы, не то заговоры. Женщина как забилась, как закричит! Пыталась верёвки порвать, извивалась вся. А потом вдруг обмякла, обвисла, и изо рта у неё пена пошла. Бабушка моя думала — всё, померла. Но нет. Разродилась она мёртвым ребёнком — говорили, уродцем каким-то. Зато сама живая осталась. Муж её, когда узнал, что жена цела, первым делом не к ней побежал, а к колдуну. Привёз целую телегу: и морковки, и картошки, и капусты.
Был и другой случай, уже с моей бабушкой. Послал её хозяин к соседке за молоком. А та соседка колдуна на дух не переносила, ведьмой его за глаза называла. Как увидела мою бабку на пороге, так в лицо ей и сказала: не дам.
Бабушка вернулась ни с чем, сидит, переживает. А старик ей и говорит: «Не дала, так сама принесёт».
Наутро в дверь забарабанили. Стоит та самая соседка, белая как стена, трясётся вся. Бросилась колдуну в ноги, платок с головы сронила, просит пощады. Оказалось, корову её с вечера так молоком распёрло, что вымя каменное стало, а ни капли не идёт. Ни утром не подоила, ни вечером. Стоит скотина, ревёт от боли, а молоко не сдаивается.
Старик посмотрел на неё сверху вниз, перекрестил и сказал: «Ступай с богом». На следующий день эта вредная соседка сама пришла. Молоко принесла, в ноги кланялась. С того дня корова её доилась как по часам.
Сам старик рассказывал, что дар этот у него от отца. Тот инкассатором работал, деньги в одиночку по деревням возил. Взял как-то раз сына с собой. Заночевать пришлось прямо в чистом поле, в телеге. Только улеглись, как слышат — кони где-то ржут. Отец сыну и говорит: «Это злодеи едут, деньги наши забрать и нас порешить. Но ты не бойся». И правда: подскакали всадники, а кони их как вкопанные встали метрах в двадцати. На дыбы встают, храпят, пена изо рта клочьями летит. Не пошли лошади на ту телегу. Плюнули убийцы, развернулись и ускакали в ночь.
А однажды они с отцом ехали через деревню, где жил его двоюродный брат. Темно уже было, попросились переночевать. Сами легли в избе, а отец с сыном — во дворе, в телеге, прямо на мешках с деньгами. Брат-то с женой про эти мешки знали. Ночью, когда все уснули, взяли топор, вышли во двор — решили родню порубить, а трупы в огороде прикопать.
Подходят к телеге, а там в сене лежит изуродованное тело. Голова валяется поодаль, глаз стеклянный в лунном свете блестит. Брат как увидел это — так и сел в грязь. Топор выронил, волосы дыбом, и бежать в дом. А утром отец выходит из избы — живой, невредимый, улыбается. Кинулся ему брат в ноги, во всём признался, прощения просил.
Перед смертью отец подозвал сына и передал ему этот дар. И надо же было такому случиться — когда у него зимовали мои бабушка с дедом, старый колдун тоже почувствовал свой конец. Он к моей бабушке как к родной дочери привязался. Взял её за руку, смотрит в глаза и говорит: прими, мол, моё дело, я тебе всё передам. Но бабушка моя — женщина простая, верующая, испугалась страшно. Замотала головой: нет, не возьму, грех это.
Умирал он очень тяжело. Говорят, если дар не передать, он тебя самого изнутри порвёт. Так и вышло. Всю избу старик разнёс, словно с кем-то невидимым бился — лавки летали, иконы со стен попадали. Потом упал на пол и долго бился в конвульсиях, пока силы совсем не оставили. Так и помер один, потому что никто его ношу на себя брать не захотел.