Роберт Рождественский...

Наверно, будут глохнуть историки,

копаясь в тоннах

нашей риторики…

Но — сквозь любую наносную муть,

которая сверху лежит,

они должны понять

(и поймут!),

как мы любили жить!

Жить!

Ладонями землю трогать.

Жить!

Детей качать на руках.

Жить!

И чувствовать друга локоть.

Жить!...

Над головой созвездия мигают.

И руки сами тянутся к огню…

Как страшно мне, что люди привыкают,

открыв глаза,

не удивляться дню.

Существовать.

Не убегать за сказкой.

И уходить, как в монастырь, в стихи.

Ловить Жар-птицу

для жаркого с кашей.

А Золотую рыбку — для ухи.

Человеку надо мало:

чтоб искал

и находил.

Чтоб имелись для начала

Друг —

один

и враг —

один…

Человеку надо мало:

чтоб тропинка вдаль вела.

Чтоб жила на свете

мама.

Сколько нужно ей —

жила.

Человеку надо мало:

после грома —

тишину.

Голубой клочок тумана.

Жизнь —

одну.

И смерть —

одну.

Утром свежую газету —

с Человечеством родство.

И всего одну планету:

Землю!

Только и всего.

И —

межзвездную дорогу

да мечту о скоростях.

Это, в сущности, —

немного.

Это, в общем-то,

— пустяк.

Невеликая награда.

Невысокий пьедестал.

Человеку

мало

надо.

Лишь бы дома кто-то

ждал.

За датою — дата.

Простой человеческий путь…

Всё больше

«когда-то».

Всё меньше

«когда-нибудь».

Погода внезапна,

но к людям, как прежде, добра.

Всё крохотней

«завтра».

И всё необъятней

«вчера».

Найти бы опору

для этой предзимней поры.

Как долго мы —

в гору.

За что же так быстро —

с горы?!

Остаток терпенья

колотится в левом боку…

Есть граница между ночью и утром,

между тьмой и зыбким рассветом,

между призрачной тишью

и мудрым

ветром…

Вот осиновый лист трясется,

до прожилок за ночь промокнув.

Ждет, когда появится солнце…

В доме стали заметней окна.

Спит, раскинув улицы, город,

все в нем —

от проводов антенных

до замков, до афиш на стенах,—

все полно ожиданием:

скоро,

скоро! скоро!!—

вы слышите?— скоро

птицы грянут звонким обвалом,

растворятся,

сгинут туманы…

Темнота заползает

в подвалы,

в подворотни,

в пустые карманы,

наклоняется над часами,

смотрит выцветшими глазами

(ей уже не поможет это),—

и она говорит голосами

тех,

кто не переносит

света.

Говорит спокойно вначале,

а потом клокоча от гнева:

— Люди!

Что ж это?

Ведь при мне вы

тоже кое-что различали.

Шли, с моею правдой не ссорясь,

хоть и медленно, да осторожно…

Я темней становилась нарочно,

чтоб вас не мучила совесть,

чтобы вы не видели грязи,

чтобы вы себя не корили…

Разве было плохо вам?

Разве

вы об этом тогда

говорили?

Разве вы тогда понимали

в беспокойных красках рассвета?

Вы за солнце луну принимали.

Разве я виновата в этом?

Ночь, молчи!

Все равно не перекричать

разрастающейся вполнеба зари.

Замолчи!

Будет утро тебе отвечать.

Будет утро с тобой говорить.

Ты себя оставь для своих льстецов,

а с такими советами к нам не лезь —

человек погибает в конце концов,

если он скрывает свою болезнь.

…Мы хотим оглядеться и вспомнить теперь

тех, кто песен своих не допел до утра…

Говоришь, что грязь не видна при тебе?

Мы хотим ее видеть!

Ты слышишь?

Пора

знать, в каких притаилась она углах,

в искаженные лица врагов взглянуть,

чтобы руки скрутить им!

Чтоб шеи свернуть!

…Зазвенели будильники на столах.

А за ними нехотя, как всегда,

коридор наполняется скрипом дверей,

в трубах с клекотом гулким проснулась вода.

С добрым утром!

Ты спишь еще?

Встань скорей!..

Начинается день!

Я люблю это время.

Я жизнь люблю!

Все начинается с любви…

Твердят:

«Вначале

было

слово».

А я провозглашаю снова:

Все начинается

с любви!

Все начинается с любви:

и озаренье,

и работа,

глаза цветов,

глаза ребенка —

все начинается с любви.