Бандиты подрезали старика на трассе и требовали 200 тысяч. А его дочь предложила им кое-что подороже денег. Часть 1

Утро в гаражном кооперативе «Стрела» начиналось с привычных звуков: где-то лаяла собака, звякали гаечные ключи, перекликались мужики, прогревающие моторы. Пахло прелой листвой, бензином и отработанным маслом — для Вадима Петровича этот запах был лучше любого французского парфюма. Запах настоящей жизни.

В свои восемьдесят лет Петрович держался молодцом. Сухой, жилистый, с прямой спиной офицера в отставке, он не терпел суеты и разгильдяйства. Но сегодня руки предательски подрагивали, когда он вставлял ключ в замок гаража. Старость — не радость, как говорится, а приговор с отсрочкой исполнения. Он похлопал себя по нагрудному карману старой джинсовой куртки — пузырек с нитроглицерином на месте.

Тяжелые металлические ворота со скрипом откатились, пропуская утренний свет внутрь. Там, в полумраке, стояла Она. ГАЗ-24. Бежевая «Волга». Не машина — член семьи.

Вадим Петрович провел ладонью по холодному крылу. Идеальная, зеркальная поверхность. Ни единого «рыжика», хром бамперов сияет так, что больно глазам. Соседи крутили пальцем у виска: «Петрович, сдай ты эту баржу в утиль, купи нормальную машину и не мучайся». А он только усмехался в седые усы. Разве можно сдать в утиль память?

— Ну здравствуй, родная, — прошептал он, открывая водительскую дверь. Тяжелый, сочный звук замка — «клац» — отозвался в сердце теплом.

На пассажирском сиденье никого не было уже десять лет. Но Петрович всё равно каждый раз бросал туда взгляд, ожидая увидеть Людочку. Вон там, на бардачке, до сих пор едва заметная царапина — это она каблуком задела, когда спешила на свадьбу сына. А этот потертый подлокотник помнит тепло её руки. Они объездили на этой «ласточке» полстраны: и на юга дикарями, и на дачу, и внуков из роддома забирали. Машина впитала в себя их жизнь.

Петрович сел за руль. Тонкий, костяной, огромный по современным меркам руль лег в руки как влитой.

— Давай, милая, не капризничай сегодня, — он вытянул ручку подсоса на себя, дважды качнул педалью газа и повернул ключ.

Стартер натужно завыл, и через секунду гараж наполнился густым, низким рокотом. Мотор проснулся. Машину слегка покачивало на холостых — карбюратор в последнее время шалил, смесь была богатая, и двигатель работал неровно, с перебоями. Петрович поморщился, прислушиваясь к ритму.

«Надо бы к Михалычу заехать, жиклеры продуть, — подумал он. — Или мембрану посмотреть. Глохнет ведь, зараза, если газ резко бросить».

Но вслух он этого не сказал. Нельзя ругать машину перед дорогой — примета плохая.

Мысли старика снова вернулись к наболевшему. К завещанию. Вчера он ходил к нотариусу. Всё отписал Сашке. Дочери.

Правильно ли поступил? Совесть грызла. Кирилл, сын, вырос толковым мужиком. Свой бизнес, дом, семья крепкая. А Сашка... Непутевая она. В сорок лет ни мужа, ни детей, ни нормальной работы. Вечно в долгах, вечно с какими-то мутными ухажерами. Но ведь это он, Вадим Петрович, виноват. Когда Кирилл рос, он с ним и на рыбалку, и в гараж. А когда Сашка родилась — жена заболела, сам он на двух работах пахал, времени на девчонку не хватало. Вот и выросла... как сорная трава. Обиженная на весь свет.

«Квартира ей нужнее, — успокаивал себя старик, выезжая из гаража. — У Кирилла есть где жить. А Сашке хоть какой-то угол останется, когда меня не станет. Может, подобреет. Может, поймет, что любил я её... по-своему».

Трасса в это субботнее утро была забита дачниками. Поток шел плотно, нервно. Вадим Петрович держался правой полосы, стрелка спидометра замерла на отметке 80. Он ехал так, как учили в советской автошколе: с достоинством, предсказуемо и плавно.

Он не любил современных водителей. Они ехали не головой, а гаджетами. Торопились жить, суетились на дороге.

В зеркале заднего вида возникла черная точка. Она стремительно росла, превращаясь в огромный, угловатый силуэт. «Гелендваген». АМГ. Номера намеренно забрызганы грязью, но три семерки угадывались четко.

Джип летел по левой полосе, моргая дальним светом, сгоняя всех. Народ испуганно шарахался вправо, кто-то даже на обочину сползал, поднимая пыль.

— Ишь, барин нашелся, — проворчал Петрович, крепче сжимая руль.

«Гелик» уперся в бампер впереди идущей фуры. Ему нужно было перестроиться вправо, прямо перед носом у Петровича. По правилам вежливости, да и по ПДД, он должен был включить поворотник и ждать «окна». Но поворотники для таких ребят — признак слабости.

Черная морда джипа просто начала выдавливать «Волгу» с полосы. Внаглую.

Справа был отбойник. Места для маневра у Петровича не было. Да и не хотел он маневрировать. С какой стати? Он едет в своей полосе.

— Не пущу, — упрямо сказал дед. — ПДД для всех писаны.

Он не сбавил ход. «Волга» шла как ледокол. Водитель «Гелика», видимо, не ожидал такой дерзости от старого советского седана. Обычно пенсионеры в страхе жались к обочине при виде черного монстра.

Джипу пришлось резко оттормозиться, чтобы не вписаться в бок фуре. Он остался сзади.

— Так-то, — выдохнул Петрович. Сердце кольнуло, но он не подал виду.

Но он рано радовался. Такие люди обид не прощают. Для них это не дорожная ситуация, это плевок в лицо. Через минуту «Гелик» взревел мотором — звук был такой, будто истребитель идет на взлет. Он вырвался на встречку через сплошную, обошел фуру и «Волгу», и резко, хищно нырнул обратно в ряд. Прямо перед капотом Петровича.

Стоп-сигналы вспыхнули рубиновым огнем.

Времени на раздумья не было. Рефлексы, вбитые полувековым стажем, сработали мгновенно. Нога вдавила педаль тормоза в пол. Но «Волга» — это не современная иномарка с АБС и кучей электроники. Это полторы тонны инерционного железа на барабанных тормозах.

Колеса заблокировались. Резина взвизгнула, чертя черные полосы на асфальте. Машина клюнула носом, но остановиться мгновенно она не могла чисто физически.

Удар.

Глухой, тяжелый звук сминаемого металла и треск пластика.

Петровича бросило на ремень безопасности, грудь обожгло болью. В салоне повисла тишина.

Старик, тяжело дыша, посмотрел вперед. Его «Волга» стояла уткнувшись носом в зад «Гелендвагена». И картина была... неприятной, но не смертельной.

У немецкого внедорожника треснул дорогой карбоновый кожух запаски, и бампер сорвало с креплений — он повис на честном слове. А «Волга»? У старушки разбилась фара и слегка ушел назад тот самый хромированный бампер, сделанный из стали толщиной в палец. Советская броня против современного немецкого пластика.

— Вот тебе и урок, — прохрипел Петрович, отстегивая ремень. Руки дрожали так, что он не сразу попал в кнопку замка.

Из «Гелика» уже вываливались двое. Водитель — бритоголовый, в спортивном костюме, с лицом, перекошенным вечной брезгливостью и злобой. Пассажир — огромный, рыхлый детина в кожанке.

Они подлетели к «Волге», дернули дверь. Замок был заблокирован изнутри.

— Выходи, старый! — заорал первый, ударив кулаком по стеклу. — Ты чё натворил, гниль?! Выходи, убью!

Второй уже осматривал ущерб.

— Брат, тут попадалово! — рявкнул он. — Он нам кожух расколол, бампер под замену, парктроники... Тут тысяч на двести, не меньше! А у нас ни страховки, ни времени по судам таскаться!

Вадим Петрович опустил стекло на два пальца.

— Вы сами виноваты, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Экстренное торможение без причины...

— Какая причина, дед?! Ты дистанцию не держал! — бритоголовый пнул колесо «Волги» так, что колпак отлетел. — Ты вообще знаешь, на кого наехал? Ты хоть понимаешь, что ты теперь на бабки попал конкретные?

Сердце Петровича сжалось в ледяной комок. Таблетки. Срочно нужны таблетки. Он полез дрожащей рукой в карман.

— Не надо кричать... Я всё по закону... ГИБДД вызовем...

— Какое ГИБДД? — бритоголовый сунул пальцы в щель стекла и попытался выдавить его весом. — Ты сейчас деньги нам родишь. Двести кусков на бочку. Здесь и сейчас. Или мы тебя прямо тут на запчасти разберем вместе с твоим корытом.

— У меня нет таких денег с собой, — прошептал Петрович. Дышать становилось трудно. Воздух стал густым, ватным.

— Звони родне! — рявкнул детина. — Детям, внукам! Пусть везут бабки. Налом сейчас! Иначе мы тебя в багажнике вывезем.

Петрович достал старенький кнопочный телефон. Пальцы не слушались. Кирилл... Надо звонить Кириллу. Он решит.

Старик нашел номер сына, нажал вызов. Гудок... второй... третий...

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Совещание. У Кирилла сегодня совет директоров. Петрович в панике сбросил вызов. Нельзя мешать сыну. Он и так для него всё сделал. Нельзя быть обузой.

Взгляд упал на имя дочери. Саша. Она ведь на машине. Она должна помочь.

— Алло... Сашенька... — прохрипел он в трубку. — Беда у меня. Авария. На трассе, возле поворота на Сосновку. Приезжай, доча... Сердце прихватило... Требуют двести тысяч...

Саша приехала через двадцать минут. Её красная «Мазда» резко затормозила на обочине. Вадим Петрович к этому времени уже сидел на отбойнике, глотая нитроглицерин. Бандиты стояли рядом, курили и о чем-то переговаривались, злобно поглядывая на старика.

Саша вышла из машины. Высокая, ярко накрашенная, в модном прикиде. Она выглядела нервной. В глазах — тот самый затравленный блеск вечной нехватки денег и желания казаться успешной.

— Папа! — она подбежала к нему, но обнимать не стала. Сразу перевела взгляд на разбитый «Гелендваген» и присвистнула. — Ну ты даешь...

Бритоголовый шагнул к девушке. Он сразу понял, кто перед ним.

— Твой дед? — спросил он, сплюнув под ноги. — Он нам торчит двести тысяч. Прямо сейчас. За ремонт на месте. Иначе... сама понимаешь.

Саша побледнела.

— У меня нет двести тысяч. Я... я не работаю сейчас.

— Значит, хату продавайте, — ухмыльнулся детина. — Дед сказал, у него квартира в центре.

Саша замерла. Квартира. Трешка в сталинском доме. Завещание на неё. Отец вчера сам сказал, что переписал всё на неё. Сыну и так хорошо, а тебе нужнее.

В голове у Саши защелкали шестеренки. Страшные, ржавые шестеренки алчности. Двести тысяч — это огромные деньги для неё сейчас. Отдать их за бампер? За глупость отца, который всё равно уже старый?

Она посмотрела на Вадима Петровича. Он сидел бледный, держался за сердце.

— Доча, реши с ними... — прошептал он. — Я потом отдам... с пенсии...

С какой пенсии? Ты пять лет будешь отдавать. Квартира стоит. Я в долгах...

Она вдруг поняла: это шанс. Страшный, циничный, но шанс.

Саша решительно взяла бритоголового за локоть и отвела в сторону, к капоту своей машины, подальше от отца.

— Денег нет, — сказала она тихо, глядя бандиту прямо в глаза. — Но есть предложение.

— Какое еще предложение? — нахмурился тот. — Натурой, что ли? Не потянешь, краля.

— «Волгу» забирайте. На разборку сдадите — тысяч сто выручите.

Бандит скосил глаза на бежевую машину, сплюнул жвачку и прищурился. Он в тачках разбирался.

— На разборку? Ты чё, мать, — хмыкнул он, оценивающе оглядывая кузов. — Ты на хром посмотри. Родной, зеркальный. Дед-то за тачкой следил, пылинки сдувал. Кузов живой, даже рыжиков нет. Такую под реставрацию любителям за триста-четыреста скинуть можно влет, даже битую. Ладно, пойдет, ущерб она покроет.

— Но есть условие, — голос Саши дрогнул, она поняла, что они клюнули. — Я даже доплачу сверху. Но позже. Когда в наследство вступлю.

Бандит перевел взгляд на неё, перестав ухмыляться.

— Ты чего несешь? Дед-то живой.

— Он сердечник, — быстро зашептала Саша, и слова вылетали из неё, как ядовитые змеи. — У него сердце слабое. Вы... вы заберите его. Вместе с машиной.

— Куда забрать? — не понял бандит. — Валить его, что ли? Нам мокруха не нужна.

— Не надо валить! — Саша схватила его за рукав. — Просто... увезите в лес. Тут недалеко, овраги есть глухие. Выкиньте его там. Припугните хорошенько. Оставьте одного. Стресс, страх, пешком идти придется... Сердце не выдержит. Естественная причина. Никакого криминала. И вам проблемы нет, и... квартира освободится. А я вам потом с продажи отстегну. Слово даю.

Бандит посмотрел на неё с искренним удивлением. Даже он, повидавший всякое отребье, слегка опешил.

— Ну ты и змея, — уважительно протянул он, ухмыляясь. — Батю родного за квартиру слить решила?

— Он всё равно старый, — жестко отрезала Саша. — Ему пора. А мне жить надо. Ну так что? Берете «Волгу» и клиента?

Бандит посмотрел на своего напарника, подмигнул ему, потом перевел взгляд на трясущегося старика. Идея ему понравилась. И наказать деда за дерзость, и денег поднять, и бабу эту потом на крючке держать можно будет — соучастие ведь.

— По рукам, — кивнул он. — Но дед должен сам к нам сесть. Скажи ему что-нибудь. Что мы его до дома довезем, а машину в залог берем.

Саша выдохнула. Пути назад не было.

Она подошла к отцу. Ноги несли её сами, будто она была марионеткой.

— Пап, — голос её звучал фальшиво-заботливо. — Пап, послушай. Я договорилась. Они согласны взять машиной в залог. Но... им гарантии нужны. Они тебя сейчас довезут до дома, паспорт посмотрят. Садись к ним, пап. Так надо. Иначе они полицию вызовут, посадят тебя. А сердце у тебя слабое, ты в камере не выживешь.

Вадим Петрович поднял на неё глаза. В них была надежда.

— Машину? — переспросил он растерянно. — Сашенька, как же...

— Садись в машину, живо! — прошипела она, наклоняясь к нему. — Делай, что говорят, если жить хочешь!

Вадим Петрович посмотрел на дочь. Внимательно, долго. И что-то в её лице — эта перекошенная маска страха и жадности — сказало ему больше, чем любые слова. Он вдруг как-то сразу сгорбился, стал меньше ростом. Вся офицерская выправка исчезла.

— Хорошо, доча, — тихо сказал он. — Раз ты так решила.

Он медленно встал. Детина грубо схватил его за плечо и подтолкнул к задней двери «Волги».

— Залезай, дед. Прокатимся с ветерком. Последний раз на своей ласточке.

Петрович, кряхтя, забрался на задний диван. Ему было плохо. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Знакомый запах бензина и старой ткани немного успокоил. Что бы ни случилось, он в своей машине.

Бандит плюхнулся на водительское сиденье.

— Ну и сарай, — брезгливо бросил он, хватаясь за тонкий руль. — Чё тут, даже гура нет? Жесть. Как на тракторе.

Он повернул ключ. «Волга» завелась не сразу, чихнула, но потом заворчала. Бандит с хрустом воткнул первую передачу — сцепление было тугим, он не привык. Машина дернулась и покатилась на съезд с трассы. В сторону темнеющего леса.

Второй прыгнул в свой разбитый «Гелик» и двинулся следом, как конвоир.

Процессия скрылась за деревьями. Только пыль осела на дороге. Вадим Петрович лежал на заднем сиденье и молился. Не за себя. За дочь. Потому что понимал — то, что она сейчас сделала, страшнее смерти.

Саша стояла на обочине и смотрела, как её отец уезжает в лес с бандитами. В его собственной машине. Она знала, что больше его не увидит.

— Прости, папа, — прошептала она в пустоту. — Но мне нужнее.

Лес встретил их сыростью и полумраком. Кроны старых елей смыкались над узкой грунтовкой, превращая день в ранние сумерки. «Волга» ползла по размытой колее тяжело, переваливаясь с боку на бок, словно раненое животное.

За рулем матерился бандит. Ему, привыкшему к гидроусилителям и автоматам, советская классика казалась пыточным инструментом. Руль без усилителя на кочках вырывался из рук, сцепление было тугим, а длинный рычаг коробки передач требовал сноровки, которой у него не было.

— Ну и корыто, — сплюнул он, с хрустом втыкая вторую передачу. — Это ж не машина, это трактор.

Вадим Петрович лежал на заднем диване. Ему было плохо. Сердце билось, отдавая тупой болью под лопатку. Старик свернулся калачиком на мягком, пружинном диване, обитом старой, но качественной тканью. Этот диван был как перина.

— Куда ты меня везешь? — прохрипел Петрович, пытаясь приподняться.

— В санаторий, батя, — хохотнул бандит, глядя на него в зеркало заднего вида. — На процедуры. Дочка твоя просила, чтоб ты воздухом подышал. Свежим, лесным...

В зеркале отразился хищный оскал. Он чувствовал себя хозяином положения. Сзади, метрах в пятидесяти, полз разбитый «Гелендваген» второго.

Они загоняли дичь.

Вадим Петрович закрыл глаза. Значит, Саша не просто отдала машину. Она отдала его. Списала. Как старый телевизор, который жалко выкинуть, но и чинить лень.

«Господи, за что? — думал он. — Я же любил её. Пусть не так, как Кирилла, пусть времени мало было, но ведь не бил, не обижал... Неужели квартира дороже отца?»

Машина дернулась. Бандит специально вильнул рулем, объезжая яму так, чтобы заднюю ось подбросило.

— Держись за поручни, дед! Американские горки начинаются!

Впереди показался просвет. Лес расступался, открывая вид на крутой глиняный спуск. Дорога здесь уходила резко вниз, к старому оврагу, на дне которого протекал ручей. Местные называли это место «Чертовым логом». Глина здесь была жирная, скользкая даже в сухую погоду, а после вчерашнего дождя превратилась в мыло.

— Вот там мы тебя и высадим, — пробормотал бандит. — Внизу. Хрен ты оттуда выберешься, старый пень. Пока до трассы доковыляешь — сердце стукнет. Твое, больное.

Он направил тяжелый нос «Волги» вниз. Уклон был градусов тридцать. Машина, весом в полторы тонны чистого железа, начала набирать разгон.

Бандит, решив пугануть старика, поддал газу на входе в спуск. «Волга» ревела, прыгая на корнях.

— Э-ге-гей! — заорал он.

Источник