Они поживут у нас месяц, а ты потерпи, — сказал муж. Я потерпела. По-своему

— Мама с сестрой поживут у нас, — сказал Серёжа. — Месяц. Мама на обследование, Лена заодно к окулисту.
— У нас однушка, — сказала я.
— Ничего, потерпишь. Мама на кухне, Лена с нами в комнате. Я на раскладушке.
— А я?
— А ты — в спальне. Одна.
— А дочь?
— А Аня в спальне с тобой. Нормально. Они же родня.
Я молча кивнула. Допила чай. Поставила чашку. Кран капал — я не стала его чинить. Пусть капает. Я знала, что мама Серёжи, Раиса Петровна, не выносит звук капающей воды. Лена тоже.
Они приехали в пятницу вечером. Чемоданы — три штуки, и пакет из «Ашана», в нём колбаса и туалетная бумага. Раиса Петровна сразу прошла на кухню, открыла холодильник, стала перекладывать.
— Так, тут у тебя всё не так. Огурцы у тебя лежат не на той полке. Кетчуп открытый. Ряженка — это что, биолакт?
— Биолакт — для Ани. Ане четыре.
— Понятно. Ну, ничего, я поправлю.
Лена села в кресло и не вставала. Я принесла им чай. Лена сказала: «А без сахара? Я худею». Я принесла без сахара. Раиса Петровна: «А поменьше, я на ночь не пью». Я перелила.
Серёжа смотрел на меня и улыбался. «Вот, — говорил он, — хорошо, когда вместе».
В субботу я встала в пять утра. Тихо. Накинула халат, прошла в кухню. Включила радио — «Маяк», на полную. Ножом стучала по разделочной доске — резала лук, морковь, картошку. Жарила лук на сковороде. Масло шипело. Я жарила, не накрывая крышкой. Запах — на всю квартиру. Жареный лук — тяжелый, густой, въедливый. Идёт под дверь спальни, где спали мама и Лена.
В шесть я открыла окна на проветривание. Ноябрь — холодно. Но «нужно проветривать, врачи говорят». Я бы открыла в комнату, но там спали гости. Я открыла в коридоре, сквозняк пошёл.
В шесть тридцать я включила будильник — не на телефоне, а старый, механический, звенел как полковой. Поставила рядом с дверью спальни. Он зазвенел. Я его не выключала тридцать секунд.
— Ой, — сказала Раиса Петровна из спальни. — Ой, что это.
— Будильник, — сказала я. — Я привыкла. Идёмте, на зарядку. Врачи говорят, по утрам нужно.
— Я не могу, у меня спина.
— Ну я одна. Покажу.
Я показала — наклоны, приседания, махи. Громко считала: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Аня проснулась, выбежала, стала повторять. Смешно.
Раиса Петровна вышла из спальни в халате. Лицо помятое. Лена — за ней. Лицо ещё мятее.
— Ира, — сказала Раиса Петровна. — Пять утра. Суббота.
— Вставать нужно. Полезно.
Я не сказала «поэтому», я сказала «нужно». Просто.
К обеду я «случайно» включила перфоратор. Нам месяц назад делали ремонт в подъезде, соседи оставили, я взяла «досверлить дырочку под полку». Сверлила сорок минут. В стене, которая граничила со спальней. Сверлила сначала на низкой скорости, потом на высокой.
Раиса Петровна вышла из спальни и села на диван. Молча. Лена стояла в дверях.
— Что ж ты, Ира, в субботу-то…
— В воскресенье у меня нет времени. Я по будням сверлю.
— По будням ты работаешь.
— Я работаю на удалёнке. Между задачами — сверлю. Полезно для нервов.
К вечеру Раиса Петровна начала покашливать. Лена — хмуриться.
В воскресенье я повторила. В пять утра — «Маяк». Жарила лук. Открывала окна. Включала будильник. Аня повторяла со мной «раз-два-три-четыре».
К обеду я пошла к соседям — к Кольцу и Тане, четвёртый этаж. Они делали ремонт. Я их попросила — «Ребят, не можете сегодня перфоратором постучать? У меня тёща гости, хочу, чтобы привыкла, она отвыкла от города». Коля засмеялся, сказал: «Ира, ты чего», я сказала: «Ну, мне нужно». Коля постучал. Полтора часа. Таня ещё включила «Ленинград» на колонке «JBL», и Шнуров орал про алкоголь.
К вечеру Раиса Петровна сидела на кухне и не разговаривала. Лена звонила кому-то из дома, ходила к окну и возвращалась.
В понедельник утром, в пять, я снова включила «Маяк» и будильник. Лена вышла из спальни и сказала:
— Ира, мы что, сегодня уезжаем?
— Уезжаете? — я подняла брови. — Вы же на месяц. Сегодня только понедельник.
— Ну… мы подумали.
— Подумали. А пока думаете — на зарядку.
— Ира, — сказала Раиса Петровна из кухни. — Может, мы, это, в гостиницу переедем. Здесь, понимаешь, шумно.
— Шумно? — я удивилась. — У нас тихо. Это в подъезде делают. И ещё я утром немного занимаюсь. И сверлю.
— Вот именно, — сказала Лена.
— Я же обещала вам заботу. Я и забочусь. «Потерпи», Серёжа сказал. Я и потерплю. И вы потерпите.
Они переглянулись. Аня, которая выбежала из комнаты, посмотрела на них и спросила:
— Бабушка, ты уезжаешь?
— Ну, — Раиса Петровна помолчала, — может, и уеду, солнышко.
К вечеру они собрались. Серёжа — дома с шести. Он молчал. Помогал собирать чемоданы. Лена сказала:
— Серёж, ты бы пошёл с нами до вокзала.
— Пошёл, — он кивнул.
Я их провела. До двери. На пороге обняла Раису Петровну. Сказала:
— Мама, приезжайте. В следующий раз — подольше.
— Спасибо, Ирочка, — она отвела взгляд. — Может, не скоро.
Лена молчала.
Они ушли. Серёжа вернулся через полтора часа. Молча. Сел на диван. Я налила чай — им и себе.
— Ира, — наконец сказал он. — Как ты могла?
— Я что? — я села рядом. — Я заботилась. Я каждый день вставала в пять, чтобы заботиться о твоей маме. Зарядка, лук, проветривание. Я старалась.
— Ты их выжила.
— Я? — я подняла брови. — Они сами уехали. Я же терпела. Как ты просил. Я терпела. По-своему.
Он смотрел на меня. Долго.
— Ира, ты страшная.
— Возможно. Но я — твоя жена. И я — хозяйка этого дома. И ты — больше никогда не поселишь у нас кого-то на месяц без моего согласия. Договорились?
— Договорились.
— Хорошо.
Я помыла чашки. Выключила «Маяк». Закрыла окна. Перфоратор унесла в кладовку. Будильник — поставила в шкаф. Кран капал — я наконец его починила. Поменяла прокладку за сорок рублей. Стало тихо.
Аня подошла и обняла меня за ногу.
— Мам, бабушка правда приедет?
— Не знаю, солнышко. Может, и приедет. Коротко.
Она кивнула и пошла играть. Я села на кухне. Допила чай. Холодный. Я люблю холодный чай — горячий обжигает, а холодный — ровный.
Серёжа не разговаривал со мной два дня. На третий — заговорил. Сказал: «Прости». Я кивнула. Не стала спрашивать — за что. Зачем.
Мама Серёжи больше не приезжала. Звонила раз в две недели — Ане, не мне. Я не обижалась. Это была правда — мы не родня. Мы просто родня по документу.
Зверинец...Ну, а что удивительного? "Это Россия!" - как сказал Жириновский.