Тараканьи гонения и столоначальственные пироги писаря Клопова

В некоем граде, который и на карту-то не сразу нанесешь, дабы не сглазить, служил писарь, по фамилии Клопов. И была у него фамилия, всеми уважаемая, потому как сам он себя уважал чрезвычайно, а кто себя уважает, того и прочие за человека почитают, покуда он им нос не намочит.

С виду Клопов был мужчина солидный: лоб имел высокий, словно купол на соборе, и думать бы в этом куполе мыслям высоким, ан нет - зияла там пустота, лишь сквозняки гуляли да эхо от начальственных окриков. Но лоб сей придавал ему облик мыслителя, и сам Клопов в эту наружность уверовал свято.

Амбиции же в нем кипели, как щи в переполненном горшке. Главной его доблестью почиталось умение вовремя подначить да нажаловаться. Чуть где заворуха, чуть где честной народ, по его разумению, начинал «поклеп наводить» на людей благонамеренных, Клопов тут как тут. Сам-то по себе он инициативы был жидкой, как постный кисель: боязно ему было первому рыло из конторки высунуть. Однако заслышав шум, он мигом примыкал к своре, голосистее всех выкрикивая: «Казнить! Судить! Жаловаться!» И готов был тогда травить любого, кто хоть одним глазом косил не в ту степь. Ибо кто же не с ним, тот, по глубокому убеждению Клопова, был непорядочный человек, подлежащий искоренению.

Слова у него для таковых имелись особые, сладкие: «крамольник», «смутьян», а то и вовсе «пустомеля». Но особую страсть питал он к тем, кто чином выше. Завидовал он им лютой, бессильной завистью, от которой даже высокий лоб его багровел. А чтоб зависть эту унять, нарекал он начальников своих ласкательно-уничижительными именами: городничего звал «Петенька-пузырь», стряпчего — «Ванька-кишка», а самого градоначальника, человека грузного и важного, величал про себя не иначе как «Сенька-салоп». И мнилось ему, что, умаляя их величие этими кличками, он сам как бы поднимается.

Кичился же Клопов двумя вещами: службой своей да стажем. «Я, — говаривал он, - тридцать лет бумаги перебираю, насквозь все подноготные вижу!» Но видеть насквозь он умел только одно: где можно выслужиться, а где - схорониться.

И текла его жизнь, тараканья, но сытая. Была у него, впрочем, одна заслуга, кою он сам ставил выше всех прочих реляций. Была она не в умении бумагу составить или закон прочитать, а в умении себя показать.

Главным делом жизни своей почитал Клопов коллекцию карточек-дагерротипов, а попросту — фотографий. И не просто каких, а где он, Клопов, откушивает.

Вот сидит он за столом в трактире «Золотой якорь», на столе — расстегай с вязигой, в руках — вилка, а лицо такое важное, будто он уездным предводителем закусывает. Вот на именинах у булочника Филиппова: перед Клоповым — чай и крендель, усы в сахаре, взор масленый и пресыщенный. А вот и вовсе — на пикнике за городом: расстелен платок, на платке — окорок, графинчик, пряники печатные, а посреди сего великолепия восседает сам Клопов, пузо вперед, и смотрит на объектив с таким выражением, словно он министра принимает.

Эти фотографии были его иконостасом. Он их в рамках расставил на комоде, вклеивал в альбом с бархатной обложкой и, водя пальцем по глянцу, приговаривал для домочадцев:

— Видали? Здесь я с купцом первой гильдии пироги ел. А здесь меня сам становой пригласил - пряников откушать. Вот она, жизнь-то настоящая! Не то что ваше бумагомарание.

Он искренне веровал, что сидение за чужим столом с чужим угощением и есть венец служебной карьеры. Что не резолюции на прошениях и не выведенные набело рапорты, а именно эти пряники и пироги суть подлинные вехи его пути.

И шли годы. Сменялись градоначальники, которых он за глаза обзывал, а в глаза — боялся пикнуть. Шумели и утихали «заворушки», к коим он примыкал с такой готовностью. А Клопов все сидел на своей канцелярской табуретке, скрипел пером да ждал нового приглашения к столу, чтоб пополнить коллекцию очередным шедевром.

Умер Клопов тихо, как и жил, - после сытного обеда у исправника, объевшись кулебяки. И когда гроб его выносили из канцелярии, кто-то из молодых писарей, глядя на портрет усопшего, вынесенный впереди процессии, шепнул другому: «Гляди-ка, везут нашу знаменитость... всю жизнь просидел между тарелкой и чернильницей, а славу стяжал такую, будто город от неприятеля оборонял».

Ибо воистину: в городе том, где всякий норовит укусить ближнего, но боится укусить первым, Клопов был героем. Героем сытой, трусливой и бессмысленной злобы, увенчанной лбом, полным благородной пустоты.