Либеральная экономика в России: История любви с тяжелым финалом

Уважаемые читатели, мы с вами тут недавно разбирались с «траекториями сбалансированного роста» и пришли к выводу, что главное искусство современной экономической политики — это умение красиво назвать замедление. Но если копнуть глубже, за этими формулировками встает вопрос гораздо более фундаментальный. Вопрос, который многие предпочитают не задавать за бокалом шампанского на экономических форумах.

А была ли у нас она? Та самая либеральная экономика, о которой нам столько лет рассказывали в новостях, в учебниках и на деловых завтраках?

Давайте, вооружившись вашими тезисами, подведем итог этому долгому и запутанному роману.

Главная идея классического либерализма гласит: рынок саморегулируется. Есть «невидимая рука», которая сама расставит всё по полочкам: спрос родит предложение, конкуренция обеспечит качество, а справедливая цена родится сама собой.

В российской версии эта рука, как вы точно подметили, оказалась не просто видимой — она оказалась рукой очень конкретных людей с отличным зрением и тонким пониманием, куда именно нужно тянуться. Если в классической модели рука корректирует перекосы, то у нас она долгие годы корректировала активы. «Невидимая рука рынка» плавно трансформировалась в «крепкую хозяйскую руку», которая знает, чей бизнес — «национальное достояние», а чей — «непрофильный актив».

Второй столп либерализма — свобода предпринимательства. Формально она у нас есть. Вы можете открыть ООО «Рога и Копыта» за один день. Правда, дальше начнется самое интересное.

Свобода есть, но, как говорится, «с оговорками». А оговорки эти прописаны мелким шрифтом в духе: «свободно торговать можно, но с наценкой не более 10% на социально значимые товары», «свободно нанимать сотрудников можно, но проверьте, что у них есть патент, и не забудьте отчитаться в 37 инстанций», «свободно инвестировать можно, но лучше в те отрасли, которые одобрил куратор».

Итог: предпринимательская свобода в России долгие годы была похожа на длинный поводок у собаки. Идти можно, даже бежать, но в любой момент ошейник могут дернуть.

Классическая либеральная модель предполагает, что цена — это честный договор между продавцом и покупателем. Если продавец задерет цену, конкуренты его накажут. Если покупатель беден, продавец снизит цену, чтобы хоть что-то продать.

В нашей реальности, как вы и сказали, цены саморегулируются исключительно вверх. Зарплаты же, следуя законам либеральной физики, обладают отрицательной инертностью: они растут медленнее всего остального. И когда Центробанк, будучи главным либеральным ястребом, поднимает ключевую ставку, чтобы «охладить перегретый спрос», простой человек задается вопросом: какой спрос, если охлаждать приходится уже не желание купить яхту, а возможность купить гречку?

Доступность кредитов — это святая святых рыночной экономики. Деньги — это товар, и если вы хороший заемщик, вы получаете этот товар дешево.

В нашей либеральной интерпретации кредиты действительно доступны. Доступны всем. Но не под те проценты, которые можно назвать экономически осмысленными. Когда ипотека или кредит для малого бизнеса приближается по ставке к космической, а то и вовсе к ростовщической, это уже не доступность, это квест на выживание. И получается, что доступ к заемным деньгам есть, но воспользоваться им могут либо гиганты, которым дадут под 8% «для поддержки», либо те, кто готов заложить последние штаны под 35%.

Отдельный шедевр — это импортозамещение. В чистой либеральной модели его не существует. Либерализм говорит: производите то, что у вас получается лучше всего (видимо, нефть и газ), а все остальное покупайте у соседа. Это выгодно всем.

Но жизнь внесла коррективы. Когда сосед закрыл лавочку, оказалось, что либеральная модель не предусматривала сценария «а давайте-ка сами сделаем микрочипы и станки». И здесь начался цирк с конями: импортозамещение — это гениальный план «Б», который, как вы выразились, забыли включить в изначальную либеральную модель. Его пришлось писать на коленке, в авральном режиме, используя методы ручного управления — прямо противоположные либеральным догмам.

И вот мы подходим к самому интересному — к тем самым вопросам без ответов.

Вопрос первый: а была ли у нас вообще настоящая либеральная экономика?

Если честно? Нет. Того, что классики вроде Адама Смита или Милтона Фридмана назвали бы полноценной либеральной экономикой, у нас не было никогда. У нас был либеральный дискурс: мы любили говорить про конкуренцию, частную собственность и невидимую руку. Но на практике мы всегда жили в экономике «ручного управления». Просто раньше рычаги управления назывались «приватизация» и «олигархи», потом — «госзаказ» и «нацпроекты», а теперь — «санкции» и «импортозамещение».

Вопрос второй: может, дело не в либерализме, а в том, как его применяли?

Безусловно. Либерализм как идея — это не только про «дайте рынку всё решить». Это еще и про институты: независимый суд, защиту прав собственности, прозрачные контракты. Если эти институты работают на избранных, а законы пишутся под конкретные группы, то даже самая красивая либеральная риторика превращается в фарс. Мы очень любили брать из либеральной модели то, что выгодно сейчас (например, приватизацию прибыли), и наглухо игнорировать то, что требует ответственности (социализацию убытков, конкурентный отбор, честный банкротства).

Вопрос третий, самый главный: где баланс между свободой рынка и защитой граждан?

И вот тут, уважаемые, мы упираемся в стену. Любая развитая экономика (даже США, которые считаются оплотом либерализма) — это баланс. Есть рынок, но есть и антимонопольные законы. Есть конкуренция, но есть и социальные гарантии. Есть свобода, но есть и ответственность.

У нас этот баланс не просто нарушен — он, кажется, никогда не был целью. Мы метались из крайности в крайность: от «дикого капитализма 90-х», где свобода предпринимательства граничила с войной всех против всех, к «государственному капитализму 2000-10-х», где свобода осталась только у тех, кто дружит с административным ресурсом, а затем к текущему моменту, когда либеральная риторика окончательно уступила место «экономике мобилизационного типа».

Уважаемые, подводя итог, хочется сказать следующее. Наша либеральная экономика была похожа на театр одного актера. Декорации менялись, афиши переписывались, но за кулисами всегда стояли одни и те же люди, которые знали, где «невидимая рука» должна забрать, а где — раздать.

Главный вопрос без ответа звучит так: сможем ли мы когда-нибудь построить систему, где правила едины для всех, где частная собственность защищена не от народа, а для народа, и где экономический рост измеряется не тоннами нефти и не количеством миллиардеров, а тем, насколько спокойно и уверенно живет обычный человек?

Пока что ответ на этот вопрос тонет в шуме очередных сообщений ЦБ о «замедлении отклонений». Но задавать его — уже полезно. Хотя бы для того, чтобы в следующий раз, когда нам в очередной раз скажут «мы строим рыночную экономику», мы вежливо поинтересовались: а какую именно? И для кого?

Оставайтесь с нами. Будем наблюдать, как «невидимая рука» невидимо пишет новые правила.

Автор ©: Атом.

Источник: Фото: